PDA

Просмотр полной версии : Искушение национализмом.Современный тюркский национализм о формировании Московского г



Bastila
14.11.2007, 23:53
Искушение национализмом
Современный тюркский национализм о формировании Московского государства в XVI веке

В Башкирии начата подготовка к празднованию 450−летия добровольного присоединения башкир к русскому государству. По указу Президента РФ В.В. Путина этому празднику присвоено федеральное значение. Однако, чего уж греха таить, радостной эту дату считают далеко не все. На просторах нашей Родины, особенно в ее тюркских регионах, есть определенные политические силы, которые имеют особую точку зрения на многие события XVI века, ощутимо отличающуюся от официальной. Достаточно почитать прессу соседнего Татарстана, и уж тем более посетить в Интернете сайты татарских националистических организаций и движений, а также пантюркистские сайты, как мы увидим совершенно иные оценки и эмоции[1]. Реакцией на сообщения о подготовке к празднованию 450−летнего юбилея вхождения башкир в состав России нередко бывают статьи под названиями вроде «Мы скорбим, а они празднуют…», о содержании которых можно легко догадаться. А уж что пишут на форумах и в гостевых книгах, вообще не представляется возможным повторить…

Если бы здесь были одни только эмоции, можно было бы не обращать на это внимания. Но за эмоциями скрывается определенная – националистическая, пантюркистская и антирусская — концепция нашей истории[2]. Изложим же эту концепцию. Разумеется, при этом мы выйдем за рамки рассмотрения лишь одного события истории XVI века – присоединения башкир к Московскому государству, ибо правильно понять его вне контекста отношений Москвы и татарских царств того времени невозможно.

Сторонники пантюркизма и тюркские националисты исходят из того, что в XVI веке якобы началось формирование русской колониальной империи, подобной империям Запада (Британской, Французской, Испанской и т.д.). Восточные соседи Руси – татарские царства, образовавшиеся после распада Золотой Орды (Казань, Астрахань, Сибирь, Ногайская Орда), с точки зрения современных националистов, ожесточенно боролись за свою национальную независимость при поддержке Крымского ханства и Османской Империи, но потерпели крах. Лидером этого сопротивления была Казань, и поэтому ее падение в 1552 году якобы одна из главных трагедий тюркско-евразийской истории. Несмотря на то, что сопротивление продолжалось – война между московскими воеводами и казаками с одной стороны и войском Кучума с другой в Сибири не утихала до конца XVI века — тюрки были обречены. Пала Сибирь, Астрахань, Ногайская орда. Затем через несколько столетий наступил черед Крыма, Центральной Азии. Всех их поглотила, как выражаются националисты, «колониальная русская империя».

Между прочим, легко заметить, что многие узловые положения этой националистической идеологемы опираются на клише вульгарного марксизма, который в советские времена был официальной философией. Именно в вульгарно-марксистских учебниках, монографиях, статьях настойчиво проводилась мысль о дореволюционной русской государственности как «колониальной империи», предлагалась интерпретация любого выступления нерусского населения как национально-освободительной борьбы и т.д. Так, в известной работе советского историка М. Худякова «Очерки по истории Казанского ханства» (1923) (кстати, весьма уважаемой среди современных татарских националистов[3], несмотря на общий критический настрой современной науки по отношению к исследованиям 20−х годов, страдающим, как правило, вульгарным социологизмом и идеологическим доктринерством) прямо говорится о том, что казанцы в XVI веке боролись за свою независимость: «Казанцы были полны непреклонной решимости отстаивать свою независимость до конца»[4], русские характеризуются в самых нелицеприятных тонах как зачинщики кровавого «крестового похода», завоеватели[5], а сторонники «московской партии» среди казанцев, выступившие за вхождение Казани в Московское царство, именуются «изменниками»[6].

Такой антирусский настрой раннего советского марксизма был связан с определенной политической конъюнктурой. Обычное для революционеров стремление очернить все, что было до революции (вспомним, сколько черных мифов о средневековье возникло и распространилось в Европе после буржуазных революций) приводило к изрядным перехлестам в оценке национальной политики русского государства, в том числе и периода Московского царства.

Сегодня же эти стереотипы воспроизводятся не только содержательно, но и зачастую буквально: современные идеологи национальных движений, которые позиционируют себя как противников марксизма, повторяют марксистские клише о «России-тюрьме народов», «колониальной политике царизма», о «национально-освободительной борьбе татарских царств» и т.д.

Не следует слишком уж удивляться этому факту. Лидеры и теоретики современных националистов в советские времена не по тюрьмам сидели за борьбу против, выражаясь их терминами, «русских колонизаторов», как можно подумать, слушая их нынешние гневные филиппики. Отнюдь! Подавляющее большинство из них делали тогда успешные научные, журналистские, педагогические, а то и партийные карьеры и не только зубрили вульгарно-марксистские учебники, но зачастую их и писали.

Конечно, бывшие марксисты-интернационалисты, срочно переквалифицировавшиеся в антимарксистов-националистов, «творчески развили» вульгарно-марксистские взгляды на национальный вопрос в России. Например, сегодня сторонники данной концепции не желают видеть в падении Казани и других татарских царств – осколков Золотой Орды — и в возвышении Москвы некоей объективной исторической закономерности. Напротив, из их излишне эмоциональных эскапад следует – хотя прямо они об этом и не говорят – что причиной тому – сугубо субъективные факторы, как-то: неспособность татарских царств объединиться против Москвы единым «мусульманским фронтом», крайняя жестокость русских войск, которая деморализовала татарское население, военные успехи Москвы и удачи русской дипломатии, сумевшей обыграть турецких дипломатов и избежать полномасштабного ответа Стамбула на падение Казани и Астрахани. Отсюда следует, что будь политическая и военная фортуна на стороне татарских государств, история Северной Евразии, по мнению националистов, пошла бы по иному пути. Поскольку татарские царства XV-XVI веков, и прежде всего Казань, пантюркистами и националистами понимаются как национальные государства, то и идеальным развитием событий, альтернативным расширению Москвы, с их точки зрения, явилось бы мирное сосуществование тогдашних татарских государств и Москвы на манер нынешнего положения демократий Европы. Естественно, при этом Казань предстает как совершенно гуманное государство, ставшее жертвой милитаристского агрессивного соседа – Москвы. А роль Турции понимается вообще как сугубо филантропическая, этот южный гигант, оказывается, просто оказывал бескорыстную помощь «братьям по вере» …

В этой достаточно вольной интерпретации нашей истории башкирам и некоторым другим тюркским и финно-угорским народам (чувашам, мордве, марийцам и др.), добровольно вошедшим в состав Руси после падения Казани, в ответ на соответствующий призыв царя Иоанна Грозного, действительно, отводится не самая благовидная роль. В лучшем случае их договор с Москвой рассматривается как ошибка, в худшем — как предательство. Тюркские националисты и пантюркисты пытаются посеять в душах башкир как минимум сомнение в мудрости своих предков, сделавших выбор в пользу русского подданства, а как максимум – комплекс неполноценности, к тому же отягощенный неким чувством вины перед тем же татарским народом и намеками на то, что эту вину, де, надо искупить…[7]

Однако всякому специалисту в области философии истории и культуры при внимательном взгляде на эту историософскую конструкцию становится ясным, что она очень и очень шаткая. Дело в том, что в основе ее лежат методологические ошибки, которые, может, и простительны для обывателя, но никак не позволительны для представителей гуманитарной интеллигенции, каковые составляют большую часть идеологов тюркского национализма.



2. Анахронизм националистической концепции истории: существовали ли национальные государства, национальные чувства и национальная борьба в Северной Евразии XVI века?

Первая такая ошибка – анахронизм. Словарь определяет значение этого термина так: «… внесение в изображение какой-либо эпохи черт, ей несвойственных…»[8]. Действительно, разве правомерно говорить о национальных государствах и национально-освободительной борьбе применительно к татарским царствам Северной Евразии в э*цензура* позднего средневековья? Разумеется, современный человек, да еще и увлеченный политическими коллизиями, может считать, что осознание своего народа как нации, стремление к созданию своего национального государства и сопротивлению политическим притязаниям со стороны другой нации – это некие универсальные качества человеческой натуры, существующие у всех людей и во все времена, как инстинкт самосохранения или стремление к продлению рода. Но, увы, перед нами распространенное заблуждение, вызванное «исторической наивностью», непониманием того, что в разные эпохи люди имели различное мировоззрение, ценности, мотивации поступков. Нация и национальные чувства, по мнению большинства специалистов, довольно поздний культурный феномен, имеющий, к тому же, узкую географическую локализацию[9]. Идея нации и национального государства возникла лишь в Западной Европе в э*цензура* Нового времени с разрушением традиционных средневековых многонародных государств. Итальянский философ-традиционалист Ю. Эвола писал об этом: «Политические нации и национальные государства появляются на закате прежнего средневекового единства в результате процесса распада, сопровождающегося отпадением частных единств от целого … который на мировом международном уровне отражает тот же внутригосударственный процесс, каковой завершился эмансипацией индивидов, социальным атомизмом…»[10]; «До Французской революции не существовало даже такого слова — «патриот»; оно появляется впервые между 1789 и 1793 г.г. для обозначения сторонников революции, сражавшихся против монархии и аристократии … Именно в этой атмосфере, в некотором смысле как побочный продукт буржуазной революции третьего сословия, понятия «родины» и «нации» впервые обрели тот политический смысл и значение мифа, которые в дальнейшем только усиливались вплоть до появления откровенно националистических идеологий»[11]. Причем это не только точка зрения философов консервативной ориентации. Не секрет, что и марксизм – естественно, творческий, настоящий марксизм, а не зубодробительное содержание массовых советских учебников — говорит о нации, как о форме существования этноса в условиях капитализма. Нации, согласно марксизму, начинают формироваться в больших городах – «плавильных котлах» — с развитием торговых и буржуазных отношений в э*цензура* Возрождения и Нового времени. Именно там множество средневековых народностей с их языковой, бытовой, культурной спецификой переплавляются в унифицированный единый национальный тип; так на месте бургундцев, нормандцев, гасконцев и многих других народов, находившихся средние века под владычеством французской короны, появляются «просто французы».

Что же было в средние века, до возникновения наций на их месте? Как уже говорилось, были многочисленные народы[12], которые вовсе не стремились к созданию своих собственных моноэтнических государств, или к некоей «национальной свободе»[13]. Следует вообще заметить, что тяга к эмансипации – это свойство модернистской, антитрадиционной цивилизации, и Ю. Эвола совершенно прав, когда связывает два процесса — разрушение органического единства внутри государства и разрушение такого же единства в международных образованиях, или социальный и международный атомизм, либерализм и национализм. Цивилизации традиционные, существовавшие в средневековье, строились не на понятиях политической свободы и самодостаточности, а на понятиях служения и иерархии. Свобода в современном смысле показалась бы человеку традиционного общества абсурдом, так как по его глубокому убеждению каждый кому-нибудь служит: крестьянин своему феодалу, феодал – своему королю, наконец, король – Богу[14]. Все общество того времени было скреплено узами служения, что считалось нормальным, соответствующим порядку вещей в самом мироздании, которое тоже иерархично и восходит к наивысшему Господину – Богу. Свободный в политическом отношении человек в средние века – это маргинал, пария, изгой. Такой свободой обладали, например, прокаженные, потому что они не были ни у кого в услужении и могли делать, что им заблагорассудится, но их судьбе вряд ли позавидуешь. Истинная свобода для средневекового человека – это внутренняя экзистенциальная свобода, возможность выбора «в сердце своем» между добром и злом, Богом и сатаной, и не более того. В общественной же жизни на человека налагаются обязанности, зависящие от его происхождения, личных способностей (например, у дворянина обязанности не те же самые, что у крестьянина).

Точно так же человек средних веков сказал бы и о свободе народа или о национальном суверенитете, если бы ему довелось о нем услышать. Суверенитет народа, государство-нация в рамках традиционного мировоззрения — такой же абсурд, как и свободный, самодостаточный человек. Народы в мире Традиции тоже имеют подданство, обладают определенными обязанностями, включены в политическую иерархию. Ни один народ не предоставлен самому себе, за исключением каких-нибудь париев, вроде цыган, все – части традиционных монархий, которые обязательно представляют собой многонародные образования. Подданных одного короля или царя связывает воедино вовсе не «национальное чувство», не принадлежность к одному этносу, не общий родной язык – если бы бургундец и нормандец во Французском королевстве заговорили на родных языках, то они бы с трудом поняли друг друга — а служение одному государю. Как писал об этом Ю. Эвола, «скрепами традиционному государству служили преданность и верность, не обязательно связанные с натуралистическим фактом национальной принадлежности; его основу составлял принцип верховной власти, который, выходя за эти чисто натуралистические рамки, сохранял свою законную силу также на пространствах, населенных множеством разных народов»[15].

Итак, утверждать, что средневековые казанские или сибирские татары в войне против Московского царства боролись за свою национальную независимость и свободу и за свое национальное государство – это значит переносить на ту э*цензура* мировоззренческие категории, которых тогда просто не существовало. С таким же успехом можно искать буржуазию и пролетариат … в античности (впрочем, попытки такого рода были, особенно в 20−е годы, когда вульгарное социологизаторство было наиболее сильно[16]).

В пользу данного утверждения говорят многочисленные исторические факты. Прежде всего, ни одно государство Северной Евразии XVI века не было моноэтническим. В том же Московском царстве жили не только русские, но и татары, например касимовские, обладавшие, кстати, довольно широкой автономией и вероисповедальными правами. Множество татарских князей со своими дружинами перебралось на Русь после ослабления Орды; все они – и те, кто принял православие, и те, кто остался мусульманами, — поступили на службу к московскому князю (отсюда и название «служилые татары»). Сами фамилии некоторых русских аристократических родов говорят о том, что они ведут свое происхождение от «служилых татар»: Юсуповы, Урусовы, Ураксины, Бахметьевы, Ордынцевы, Аксаковы (от «аксак» — хромой), Шихматовы (от «шейх Ахмет»), Карамзины (от «Кара-Мурза» – черный мурза) и т.д. На Руси было также множество финно-угорских народов, таких как чудь, мерь.

Точно так же обстояло дело и в других царствах, возникших на руинах Золотой Орды. В Казанском царстве кроме татар жили марийцы, мордва, удмурты, чуваши, а также часть башкирского народа (населявшая территорию современного Мензелинского района Башкортостана). Сибирское царство населяли кроме татар манси, пермяки, ханты. В Ногайской Орде кроме самих ногайцев жили разные народы – от башкир до предков нынешних каракалпаков. Более или менее однородным по этническому составу, то есть в основном татарским, можно считать Астраханское царство, но оно было и самым малочисленным (от 10 до 20 тысяч человек), располагалось в бесплодных солончаковых степях и не обладало особым влиянием, находясь в зависимости от Крыма.[17]

Но лучше всего отсутствие «национальных чувств» и «национальной борьбы» в современном смысле у народов и государств Евразии в средние века показывает характер возникавших между ними конфликтов. Рассмотрим это на примере взаимоотношений между Московским и Казанским царствами, которые были наиболее проблематичными и по поводу которых сейчас существует множество спекуляций. Современные тюркские, особенно татарские, националисты, как мы уже упоминали, пытаются представить войны, которые вела Казань против Москвы как оборонительные и национально-освободительные, а войны, что начинала Москва, – как захватнические. Однако сами цели этих войн, как они понимались воюющими сторонами и находили отражение в мирных договорах, совершенно не соответствуют такой трактовке. Первая казанско-московская война была развязана Улу-Мухамедом – свергнутым ханом Золотой Орды и основателем Казанского царства. Как указывает историк русско-татарских взаимоотношений XIII-XVI вв. В.В. Похлебкин, «Улу-Мухамед решил …. заставить Великих князей Московских, как и прежде, выплачивать дань, но не Золотой Орде, а ему, хану Казанскому»[18]. С этой целью он совершил два похода на Москву – в 1439 и в 1444 гг. В ходе первого похода казанцы осадили Москву, но взять Кремль не смогли. В ходе второго похода под Суздалем войско, руководимое Махмудом, сыном Улу-Мухамеда, разгромило войско московитов и взяло в плен великого князя Василия III. Князь был выкуплен фактически на условиях вассалитета Московского княжества перед Казанью (кроме выплаты дани князь согласился на то, что в русские города прибудут татарские чиновники, часть из которых останется там «на кормлении», а также на то, что там будут строиться мечети), так что возникло даже возмущение русских против своего князя и в результате Василий III был низложен и ослеплен, получил назад свой престол он только при помощи татарского войска. Великий князь Василий III впоследствии неоднократно предпринимал военные экспедиции с целью покончить с подчинением казанскому хану, но безуспешно. Московское княжество выплачивало дань Казани вплоть до восшествия на престол сына Василия III – Иоанна Васильевича (Ивана III). Только в результате военной экспедиции 1487 года, совершенной под руководством Ивана III, ситуация изменилась. При помощи «прорусской партии», существовавшей среди татарской верхушки, был свергнут хан Али и казанским ханом стал промосковски настроенный Мухаммед-Эмин. Русь перестала платить дань Казани, государи Москвы и Казани стали именовать себя братьями, на деле теперь Казань стала вассалом Москвы[19]. «Русский протекторат» продолжался до 1521 года, когда крымские войска взяли Казань, перебили русский гарнизон и советников (хан Шах-Али, или, как его называют русские летописи, Шагалей, бежал на Русь) и посадили на престол хана Сахиб-Гирея, представителя крымской династии. Фактически Казань признала себя зависимой от Крыма и при его военной помощи провела еще одну победоносную военную экспедицию против Москвы (1521 год). А в 1524 году казанский хан Сахиб-Гирей вследствие политических изменений в Крыму перешел под турецкое правление. Хан Казанский не просто становился вассалом турецкого султана, но и само Казанское ханство стало считаться турками частью Османской Империи, о чем в том же 1524 году официально объявил московскому князю турецкий посол князь Искандер Мангупский[20]. Причем Казань оставалась под официальной властью турок вплоть до военных походов царя Ивана IV (Грозного) (первый его поход на Казань состоялся в 1545 году, за ним последовало еще несколько, и, наконец, в 1552 году Казань была взята). Удивительнее всего, что при общеизвестности этих исторических фактов, даже ученые, сочувствующие националистической трактовке отношений Москвы и Казани (что уж говорить о политических публицистах и идеологах!), продолжают рассуждать о Казанском ханстве как «независимом государстве», которое Иван Грозный, дескать, лишил этой «независимости»! Иногда такие противоречивые утверждения встречаются в одной строке, так, В.В. Похлебкин пишет: «Москва обязуется признать независимость Казанского ханства и фактический турецкий протекторат над ним»[21]; но очевидно, что независимое государство не может называться протекторатом, к тому же сам Похлебкин ранее справедливо указывал, что речь должна идти не о протекторате, а о вхождении Казани в Оманскую Империю на правах «юрта» (части)

На самом же деле, как видим, это были даже не войны между Москвой и Казанью как «национальными» и «независимыми» государствами, а войны между Московским княжеством и Османской Империей, владения которой после присоединения ею Казани вплотную подошли к границам Руси.

Более того, сам анализ состава московских и казанских войск в войне 1552 года убедительно показывает, насколько далек от исторической реальности стереотип националистической пропаганды, утверждающей, что это якобы была война между русскими и казанскими татарами, и, может быть, в крайнем случае русским помогали немногочисленные «отщепенцы» и «предатели». В штурме Казани в 1552 году участвовали, кроме русских, касимовские татары во главе с Шахом-Али (30 тысяч человек), астраханские татары во главе с царевичем Кайбуллой (20 тысяч человек), 3 тысячи ногайцев, 5 тысяч мещеряков, 4 тысячи чувашей, от 7 до 10 тысяч мордвинов, 10 тысяч черкасов, 10 тысяч черемисов и вотяков. Итак, простой подсчет показывает: нерусские формирования в войске Ивана Грозного составляли 60 % от общего числа (имеются в виду коренные народы срединной Евразии и не принимаются в расчет наемники — немцы, поляки и англичане, также входившие в войско). Среди них татар было 40%, то есть на 7% больше, чем собственно русских.[22] Таким образом, Казань брали объединенные силы самих татар и других народов Поволжья, вставших на службу русскому царю, а московский царь и его воеводы, по сути, осуществляли лишь общее руководство. Со стороны казанцев же была следующая картина: от 30 до 35 тысяч казанских татар, около 3 тысяч ногайев, 10 тысяч астраханцев, от 10 до 15 тысяч черемисов и вотяков, 1 тысяча турок (N.B. – Р.В.) и даже … 1 тысяча русских (!) во главе с Дубрунцовым[23]. То есть против 40−45 тысяч татар из разных царств, оборонявших Казань, было более 50 тысяч татар на стороне московского войска (мы не берем здесь в расчет представителей других народов, входивших в Казанское царство, и без того цифры получаются впечатляющие). Что-то очень уж много для «отщепенцев»!

После этого трудно не согласиться с выводом С. Снежко: «Казанское ханство в период 1467−1560 гг. переживало гражданскую войну, вызванную необходимостью переосмысления своего места в мире и выбора ориентации. Причем большинство татар в итоге с оружием в руках встали на сторону Москвы. Протурецкая позиция части элиты не встретила почти никакой поддержки у населения (набрать всего 40−50 тыс. штыков при численности населения Казанского ханства по самым скромным оценкам в 500−800 тыс. чел, из них 300−400 т. татар, смешно) и была обречена на провал …»[24].

Итак, мы на фактах убедились, что ни о какой национальной борьбе и создании национальных государств в Северной Евразии в XVI веке речи не шло. Речь шла о другом: какой правитель: казанский хан, крымский хан, турецкий султан или московский великий князь — станут повелителями народов, живших на этих землях. Иными словами, государства, в которых элиту составляли тюрки (прежде всего, Казанское царство) решали: то ли они сами выступят в роли господина, то ли признают себя вассалами какого-либо могущественного государя. Первоначально те же казанцы пытались быть наследниками Орды и господами над ее землями близ Волги и Оки (включая Русь), затем фортуна изменила им и они практически признали себя вассалами Руси, затем вследствие победы в Казани антирусской партии – вассалами Турции. И даже присоединение Казани, несмотря на всю его жестокость (которая, кстати, была своеобразным ответом на жестокость «турецкой партии», перебившей в ходе своего переворота в Казани русских стрельцов) не было лишено черт вассалитета. Да, после войны в Казанский край была назначена русская администрация, столица мятежного царства стерта с лица земли, земли протурецких мурз розданы русским поселенцам, а сами они со своими семьями и дружинами жесточайшим образом наказаны (многие просто вырезаны или в лучшем случае пленены). Но при том права той части татарской аристократии, которая не поддерживала турецкую партию (а таковых мурз было, как видим, немало), были признаны русским царем (фактически эти татарские мурзы были приравнены к русским аристократам) и вероисповедальные их права также были сохранены (хоть, конечно, не обошлось при этом без перекосов). Царь Иоанн IV (Грозный), осознавая себя одним из последних могущественных православных государей, царем Святой Руси и поощряя переход в православие татар, тем не менее, не ставил себе целью искоренение ислама на землях Московского царства[25].

Более того, нельзя представлять все так, что население этих татарских государств – осколков Орды представляло собой некий монолит: в действительности речь шла о борьбе внутри самих татарских царств между сторонниками «протурецкой» и «промосковской линий» (то есть сторонников принятия турецкого или московского подданства, что еще раз свидетельствует, что ни о какой «национальной независимости» татары того времени не думали, да и не могли думать). Сторонников промосковской линии оказалось значительно больше, это и сделало возможным падение Казани как турецкой провинции. Таким образом, попытки объяснить поражение Казани «феноменальной жестокостью» русских не выдерживают критики. (Конечно, при взятии Казани имело место ужасающие инциденты, но мы не должны забывать об историзме морали: есть вещи, которые вызывают отвращение у нашего современника, но не выходят за рамки этоса своей эпохи, и, между прочим, казанцы тоже не были ангелами: после взятия Казани оказалось, что там 100 тысяч русских рабов).

Так обстояли дела в исторической реальности, и просто диву даешься: как можно было так исказить эту реальность, чтоб возникла модернизаторская и антиисторическая интерпретация этих событий идеологами тюркского национализма!



3.Европоцентризм националистической концепции истории: было ли Московское царство колониальной империей наподобие западноевропейских?

Другая фундаментальная методологическая ошибка националистических интерпретаторов нашего прошлого – европоцентризм. Так называется наивная вера в то, что все народы и культуры идут по тому же пути, что и Запад, только немного запаздывая. Отсюда и проистекают характеристики русского средневекового государства – Московского царства — как колониальной империи на манер западных, например, Британской[26]. Но точно так же, как антиисторично искать проявления национально-освободительной борьбы в действиях казанских или сибирских татар XVI века, нелепо пытаться смотреть на поступки их современников – московского князя и его подданных — через призму стереотипов и ценностей, сложившихся на Западе в Новое время. Имеется ряд существенных отличий между расширением Московского царства на восток за счет присоединения бывших ордынских земель и колонизаторской деятельностью британцев, французов, голландцев, создававших свои великие империи с эпохи великих географических открытий.

Начнем с того, что западноевропейские колонизаторы огнем и мечом завоевали народы, с которыми их никогда историческая судьба не сводила и о которых им ранее ничего не было известно. Народы Африки, Америк, Австралии, Индии никогда не входили в состав единого государства с англичанами, немцами, испанцами, они жили с ними в совершенно разных географических зонах, разделенных океаном или тысячами километров континентального массива. Совсем иначе обстояло дело в случае русских и тюркских и финно-угорских народов срединной Евразии. Отношения предков русских – киевских славян с тюрками и финно-уграми завязались еще в I тысячелетии н.э. Причем, вопреки распространенным стереотипам, это не было лишь военное противостояние между Лесом и Степью. С теми же половцами киевляне заключали союзы, торговали и даже вступали в браки. Известно, что первый бой против монгол при реке Калке русичи дали именно вследствие того, что были связаны договором и родственными связями с половцами: половецкий хан Котян был тестем русского князя Мстислава Удалого (монгольский отряд Джебе и Субутая тогда не ставил цели завоевания русских земель, он совершал разведку и в ходе ее вторгся лишь в земли половцев)[27]. Затем, после возникновения Монгольской Империи и ее провинции на Севере Евразии – Джучиева улуса (Золотой Орды), и русские, и башкиры, и ногайцы, и татары вошли в состав одного государства. Конечно, большинство из них было завоевано монголами. Порой завоевателям оказывали ожесточенное сопротивление (вспомним хоть героическое противостояние на Урале, где башкиры много лет не давали пройти монгольским отрядам), но это не меняет положения дел. В ханской столице – сначала в Сарае-бату, затем в Сарае-берке встречались русские, татарские и башкирские аристократы, русские и татарские мастера бок о бок работали в мастерских монгольских городов, поставляя ко двору хана украшения, утварь, русские и башкирские воины участвовали в завоевательных походах монгол по приказу хана из Хан-балыка (так было, например, с войной против арабов, которая закончилась взятием Багдада). И затем, после падения Орды, отношения между народами Северной Евразии не прервались, продолжалась торговля, заключались военные союзы, браки между представителями княжеских родов. Между этими государствами были, разумеется, и конфликты, но были и периоды мира, так, в XV-XVI веках Московское княжество и Крымское ханство выступали как союзники в борьбе с остатками Орды, а затем и с литовцами. Были целые периоды в истории Казанского или Астраханского ханств, когда у власти там находились «прорусские партии», что же касается ногаев, то союз с Москвой для них вообще был правилом.

Расширение Московского царства на восток вовсе не походило, таким образом, на колониальные экспедиции европейских народов; это было объединение, происходившее иногда с применением военной силы, но захватывающее народы, давно соседствующие, давно и тесно связанные общей исторической судьбой, некогда нахождением в одном государстве, торговыми, культурными отношениями и даже династическими браками. Возможно, этим объясняется то обстоятельство, что расширение Руси на восток, в отличие от расширения западных держав за счет заокеанских колоний, проходило в большинстве случаев вполне мирно, а если и были военные эксцессы, то они уже следовали за попыткой мирного договора (так что добровольное вхождение башкир в состав Московского царства вовсе не было единичным случаем, составляющим исключение из правила). Сегодняшние любители сколотить политический капитал на драматических страницах нашей истории любят порассуждать о взятии Казани или завоевании Сибири, но умалчивают о фактах противоположного рода. Как уже говорилось, кроме башкир, после падения Казани добровольно присягнули на верность русскому «белому царю» такие поволжские народы, как чуваши, марийцы, мордва, которые тоже ранее входили в Казанское царство. Часть ногаев также подписали с Москвой мирный договор в том же 1557 году, что и башкиры (ногаи и до этого часто выступали как союзники Москвы, даже в войнах между Москвой и татарскими царствами). Это обеспечило автономное существование Ногайской орды в составе Московской Руси вплоть до 1606 года, когда, после того как прервалась промосковская династия князя Исмаила, среди ногаев возобладали протурецкие настроения и ногаи откочевали в Прикубанье, в тогдашнюю сферу влияния Турции[28].

Далее, в 1555 году в Москву прибыли послы и от сибирского царя Едигера и также просили царя Иоанна IV Грозного «взять всю Сибирь под свою руку», на что царь дал согласие и отправил в Сибирь своего посла и сборщика дани Дмитрия Курова[29]. Таким образом, и сибирские народы (не только сибирские татары, но и ханты, манси и другие народности Севера) также добровольно вошли в состав русского государства. Что же касается антирусски настроенного Кучума, которого только и вспоминают, когда говорят о приходе русских в Сибирь, то он был шейбанидом – потомком среднеазиатских ханов и ставленником узбеков и казахов. В 1563 году он убил законного царя Сибири, тайбугида — потомка исконно сибирской династии Едигера (того самого, который признал себя вассалом Москвы), разорвал отношения с Москвой и, более того, стал совершать набеги на русские земли (Пермский край). Только после этого против Кучума поднялись русские казаки. Это нельзя даже рассматривать как борьбу Москвы с Сибирским царством, это была борьба против узурпатора сибирского трона. При этом антирусской политикой Кучума в самой Сибири многие были недовольны; так, Кучум преследовал народы ханты и манси за их верность Москве. Да и в русском войске, разгромившем Кучума, как это обычно случалось в те времена, были также и татары[30].

В отношении Астраханского ханства также все обстояло сложнее, чем изображают это пантюркистские историки, склонные видеть везде одни лишь завоевания и насилие. В 1554 году астраханский царь Дервиш–Али также подписал договор о мирном и добровольном вхождении Астрахани в состав русского государства. Астраханцы сохраняли свою автономию и обязывались лишь выплачивать дань Москве, разрешить русским рыбную ловлю в Волге и соглашались на размещение в Астрахани русских стрельцов. Но вскоре хан Дервиш Али перешел на сторону турок, призвал турецкие войска (числом около 1000 человек), и только тогда (1556 год) Иоанн Грозный отправил на Астрахань русское войско. После победы русских Астрахань в наказание за нарушение вассальной верности была присоединена к Московскому царству безо всякой автономии и мирного договора.

Но самое парадоксальное заключается в том, что и у Казанского царства была реальная возможность добровольно войти в состав Московского царства (и среди казанских татар, как мы видели, было немало сторонников такого развития событий, составлявших так называемую прорусскую партию). За несколько лет до завоевания Казани был разработан проект мирного присоединения Казани к Москве, предполагающий вероисповедальные свободы, сохранение национальной мусульманской администрации, приравнивании татарского дворянства к русской аристократии и т.д. Это проект был чрезвычайно близок к осуществлению: в 1551 году в Казани состоялся курултай, где большинство во главе с Кул Шерифом и Худай Кулом высказалось за договор с Москвой (при этом Казань обязалась освободить всех христиан, обращенных в рабство)[31], а в 1552 году было создано даже казанское правительство во главе с огланом Худай Кулом, которое приняло присягу верности русскому наместнику Микулинскому и фактически объявило о мирном вхождении татар в состав российского государства. Но в последний момент, когда Микулинский должен был торжественно въехать в Казань, там произошел антирусский переворот, возглавляемый князем Чапкуном Отучевым. (Заговорщики обманом восстановили казанцев против русских, заявив, что стрельцы собираются устроить резню, тогда как к Казани двигалась мирная делегация, во главе с законным главой правительства Худай Кулом. В результате находившееся в городе русские стрельцы числом 180 человек были вероломно убиты, что и стало впоследствии причиной жестокостей московского войска при взятии Казани, а на престол приглашен астраханский царевич Ядигер-Мухаммед, настроенный антирусски и протурецки[32].) Возмущение этим вероломным переворотом, поставившем крест на мирном развитии событий, и заставило промосковски настроенных татарских аристократов примкнуть к московскому войску, в котором и без того уже были и касимовские татары, и чуваши, и марийцы, или, как минимум, проигнорировать призыв к антирусской борьбе.

Думаем, вполне можно согласиться с уже упоминавшимся московским историком Снежко с тем, что « … вхождение татар в состав России было добровольным и осознанным выбором, путь к которому в силу тогдашних геополитических реалий и противоборств был труден и кровав. Уже одно то, что во время русской смуты татары поддержали Русское государство, а не ляхов, говорит об этом»[33]». (Конечно, на первый взгляд это заявление выглядит эксцентрично, но по сути оно верно: напомним, что большинство казанских татар встало на сторону Москвы, а не своей протурецкой элиты – Р.В.),

Итак, при расширении Московского царства на Восток тамошние народы, как правило, добровольно входили в состав России, но в ряде случаев (Казань, Сибирь, Астрахань) это добровольное вхождение было сорвано ставленниками враждебных к Руси держав – либо Османской Турции, либо среднеазиатских ханств. Отсюда следует, что последовавшее за этим насильственное присоединение таких земель к Московскому царству с уничтожением автономии и установлением русской администрации было не государственной колониальной политикой, а простым следствием нарушения тамошними правителями своей вассальной клятвы верности, данной московскому царю (как это было в Сибири, в Казани и в Астрахани). Напомним, что в средние века нарушение клятвы верности между вассалом и сюзереном считалось тягчайшим преступлением, граничащим с бесчестием и достойном самого жестокого наказания. Там же, где таких нарушений сразу же после принятия договора не было (как, например, в Башкирском крае, в Ногайской орде или в Касимовском царстве) не было тогда и никаких замирений и завоеваний, а народам представлялась широкая автономия вплоть до сохранения собственной администрации и вероисповедальных свобод. Ничего подобного при создании западных колониальных империй не было уже потому, что в э*цензура* экспансии Запада средневековые представления о чести не действовали. Англичане, пришедшие в Африку, не видели в африканских царьках своих вассалов, которые тоже имеют определенные права при условии сохранения верности английской короне. Они вообще не рассматривали их как равноправных субъектов политики.

Тут мы подошли к еще одному важному отличию Московского царства от западных колониальных империй, а именно к отсутствию на Руси и к наличию на Западе расизма как идеологии, диктующей особое отношение к автохтонному населению присоединенных территорий.

Общеизвестно, что империи западноевропейцев были расистскими[34]. Это после гитлеровского «тысячелетнего» Рейха расистские идеи в западном мире стали восприниматься как отвратительные и превратились в маргинальные. В XVII-XIX в.в. расистские взгляды разделяли даже самые передовые деятели Европы, более того, как это ни парадоксально прозвучит сейчас, расизм распространялся вместе с либеральными, просвещенческими идеями. Скажем, средневековые крестоносцы расистами не были, и, хоть они и воевали с сарацинами (точнее говоря, со всеми народами, входившими в арабскую империю, включая и народы Магриба — африканцев), но все равно испытывали к ним уважение, и даже признавали их превосходство в отдельных областях науки (именно в э*цензура* крестовых походов в Европу попали арабские переводы Аристотеля и других античных ученых; средневековые европейские философы с большим пиететом отзывались об Авиценне)[35]. А вот основатель либерализма английский философ Джон Локк не брезговал заниматься работорговлей и искренне считал, что разрабатываемые им концепции прав человека и гражданского общества неприменимы к цветным, «низшим» расам, например, к неграм. И это не было исключением в среде элиты Британской Империи. Отцы-основатели США – страны, возникшей как результат либерального эксперимента, также были рабовладельцами. Официальная идеология Британской империи возвещала о просветительской и цивилизационой миссии белого человека («бремени белого человека»), то есть, прежде всего, англосакса по отношению к «дикарям» индийцам, китайцам, не говоря уже о неграх или индейцах. Иными словами, западные империи строили свою политику по отношению к населению колоний исходя из убеждения, что цивилизация есть прерогатива белого человека, европейца, все же неевропейцы – дикари или, как минимум, варвары. Более того, европейцы вполне серьезно рассуждали на тему: являются ли индейцы или негры людьми и можно ли их, соответственно, крестить? Существовали и такие просвещенные европейцы, которые отказывали другим в звании человека, на том основании, что они имеют другой цвет кожи, не изобрели паровую машину и не являются христианами…. В Британской империи также широко распространено было воззрение, согласно которому негры – потомки библейского Хама, поэтому, как народ, проклятый Богом, они обречены служить европейцам (себя самих английские колонизаторы считали потомкам одного из «колен Израилевых»). Естественно, ни о каких браках между европейцами покоренными цветными народами речи не шло. История не знает английского короля эпохи владычества Британии над морями, который женился бы на индийской или африканской принцессе, поставив лишь условие перехода ее в христианство. Не слышно также о том, чтобы индийские раджи пользовались в Британии теми же правами, что и английские аристократы и избирались в парламент, становились членами правительства. А много ли в английском языке слов, заимствованных из хинди или китайского?

Совсем иначе обстояло дело с московскими русскими и казанцами, сибирцами, ногаями, астраханцами. Русские, конечно, воспринимали свою культуру как высшую, но только потому, что она православная, а не «басурманская», «еретическая» или «поганая», языческая. То есть русские считали, что Православие как Благая весть, исходящая от самого Бога, выше ислама – «агарянской ереси» и, тем более, выше язычества, но при этом они не считали самих татар, или башкир, или марийцев низшими, проклятыми народами и уж тем более некими «нелюдями». Татарин, принявший православие, воспринимался как брат и сородич, и история России знает множество примеров значительных успехов на государственном поприще выходцев из татар. Крещеный татарский царевич Петр Ибрагимович (Худай Кул) руководил обороной Москвы в одну из войн между Казанью и Москвой в правление Василия IV. Саин Булат (в крещении Симеон Бекбулатович), о котором упоминал посол Новосильцев султану Селиму, женился на княжне Мстиславской и в течение одного года – 1557−го — даже княжил на Москве (когда царь Иван Грозный оставался на опричном уделе). Касимовский царь Шах-Али, который вместе с Грозным участвовал во взятии Казани, руководил Московскими войсками во время Ливонской войны вместе с двумя другими служилыми татарскими князьями – Абдуллой и Тохтамышем. Во время похода Грозного на Полоцк (осень 1562) при царе были два бывших казанских царевича – Ядигар (в крещении Симеон Касаевич) и Утямиш (Александр Сафагиреевич). Наконец, могущественный Борис Годунов был, как известно, тоже татарского происхождения, потомком ордынца Чет-Мурзы[36]. Это не говоря уже о том, что, как мы упоминали, великое множество татар-ордынцев стали основателями русских аристократических фамилий. Также огромное количество татарских царевен и аристократов выходили замуж за русских князей и бояр.

Впрочем, и татары, оставшиеся в лоне ислама и хранящие преданность царю Руси, также могли рассчитывать на равные права с русскими боярами. Тот же Саин Булат в Ливонскую войну еще и не был крещен. Упоминавшийся Шах-Али до конца дней своих оставался мусульманином, построил в Касимове мечеть, названых дочерей также воспитал мусульманками. Касимовские татары вообще долгое время оставались в лоне ислама.

Наконец, огромное количество татарских заимствований в русском языке – современные ученые говорят, что до пятой части словарного запаса русского языка составляют слова тюркского происхождения[37] — свидетельствует о чрезвычайно тесном взаимодействии культур русских и нерусских народов Северной Евразии, что совершенно исключено в случае колонизации по расистскому типу.

Еще одно различие состоит в том, что Московское царство и западные колониальные империи имели различные экономические институты (очень странно, что на это не обращают внимания сегодняшние националисты, как-никак вышедшие все же «из шинели советского марксизма»). Московское царство было типичным средневековым служилым государством с политической структурой, напоминавшей кочевые империи. Хозяйство в нем было близкое к натуральному. Империи же европейцев Нового времени были уже капиталистическими, построенными на мануфактурном производстве и широких системах торговли. Это различие в экономике определяло различное же отношение к туземцам. Если московитам нужна была лишь дань и военная помощь, то западноевропейцы использовали туземцев для сбыта им дешевых товаров (не говоря уже об обращении в рабство представителей завоеванных народов). Понятно, что собирание дани нисколько не нарушает сложившуюся систему жизнеустройства народа и даже, напротив, поддерживает ее (так, с сибирских татар после заключения Едигером договора с Москвой дань взималась пушниной, что способствовало развитию традиционных для них охотничьих промыслов). Изобилие же дешевых мануфактурных товаров неизбежно разрушает те ремесла и промыслы, которые производят схожую продукцию (так, появление в Индии дешевых английских тканей практически разорило индийских ткачей и привело к существенным социальным изменениям среди индусов).

Конечно, это касается лишь московского этапа истории русского государства. Когда возникла Петербургская Империя, в которой уже наличествовали элементы капиталистического производства, правда, существенно измененные «российской почвой», соответствующие негативные явления не замедлили проявиться. На Урале появляются заводы, купцы скупают для них земли, традиционное жизнеустройство башкир разрушается и начинаются восстания. Кроме того, как отмечал, например, культуролог-евразиец Н.С. Трубецкой, Петербургская Империя, будучи западнической по своему духу, вообще перенимала у западных народов модели отношения с нацменьшинствами, отступая от традиционных московских моделей мирного сосуществования, основанного на взаимоуважении и феодальном договоре. Так что с XVII и особенно с XVIII веков, действительно, можно говорить об определенных параллелях действий русской имперской администрации на нерусских территориях и западным колониализмом. Но следует отметить, что это не распространялось на русское простонародье, которое вообще мало было затронуто западнизацией Петра и жило остатками московско-византийской старины, сохраняя прежнее нерасистское и терпимое отношение к «инородцам».

Впрочем, это отдельная тема, а мы должны вернуться к событиям XVI века, к Московской Руси, о чем, собственно, и идет речь в нашей работе.



4. Игнорирование геополитики в националистической концепции: была ли Турция бескорыстным и надежным защитником «братьев по вере»?

Последняя методологическая ошибка пантюркистских и националистических интерпретаторов эпохи расширения Московского царства, которую они совершают при оценке роли Турции в этих процессах, – игнорирование геополитического аспекта проблемы (что в общем-то естественно для людей, сформировавшихся в традиции вульгарного марксизма и не сумевших, да и не желающих ее преодолеть: вспомним, что в СССР геополитика была объявлена «буржуазной лженаукой» и находилась под запретом). Как известно, геополитика – наука о влиянии географических условий на политические процессы (при этом не обязательно считать, что география детерминирует политику, в каковом «убеждении» упрекают геополитику ее противники). Геополитика, в частности, исходит из того, что противоречия между государствами имеют объективную основу, связанную с их местоположением, наличием ресурсов и т.д. Поэтому наличие той или иной идеологии не может упразднить уже существующей модели международных отношений. Государства меняют идеологии и политические режимы, а враги или друзья у них остаются прежними. Поясним это на примере. «Холодная война», которая велась между США и СССР с конца 40−х по начало 90−х и закончилась падением Советского Союза, и американской и советской пропагандой рассматривалась как война идеологическая, развернувшаяся между лагерем социализма («коммунистического тоталитаризма» в терминах западной пропаганды) и капитализма («свободного мира»). Однако еще в самый разгар этой войны геополитики заявляли, что Россия и США будут противниками, независимо от их общественно-политических систем: если в США произойдет социалистическая революция, то и такая, «Красная Америка» вскоре превратится в конкурента СССР. И наоборот, если в СССР произойдет антикоммунистический переворот, то США станут дистанцироваться и от либеральной России. В правоте этих слов мы убедились в 1990−2000 г.г. Отказавшаяся от имперских амбиций, в одностороннем порядке сдавшая позиции по всему миру и разоружившаяся «демократическая Россия» все равно является препятствием для американского мирового порядка, и его архитекторы устами З. Бжезинского стремятся к ее дальнейшему расчленению. Как видим, противостояние носило вовсе не идеологический, а геополитический характер: Америка, как держава океанического типа, контролирующая океаны, не могла добиться «мировой монополии» без того, чтобы сокрушить «континентального гиганта» — Россию-СССР, расположившегося в сердцевине Евразии, при этом не суть важно, какой в России режим и какая идеология.

Теперь взглянем с этой точки зрения на события в Северной Евразии в XVI веке. Османская империя в качестве обоснования своего вмешательства в дела северо-евразийских государств действительно выдвигала тезис о помощи «братьям по вере» (а также, что упоминается намного реже, претендовала на преемственность Порты с Золотой Ордой). Однако, с позиций геополитики, тогдашнюю Турцию можно было характеризовать как державу приморского типа. Основные ее владения располагались в бассейнах Черного и Средиземного морей, и в этом она была наследницей Византии. Любопытно отметить, что экспансия Турции распространялась именно на сферу влияния византийцев, например, на Балканы, где, кстати, жили народы православные, никакого отношения к исламской цивилизации не имевшие, а вовсе не внутрь Евразии, в степь, откуда пришли сами турки и где проживали их «братья по вере». В Восточной Европе турки реально контролировали лишь Причерноморье (Крым). Те же Казань и Астрахань настолько были удалены от Константинополя, что у турецких султанов не было даже физической возможности отправлять туда достаточно войск, чтобы можно было осуществить действительное, а не номинальное владычество, что отмечает, например, Л.Н. Гумилев, в связи с этим назвавший протурецкую партию в Казани «фантазерской».[38] Действительно, в составе войск, оборонявших Казань, был всего лишь один отряд турок, состоящий из 1 тысячи человек, притом, что все объединенное войско насчитывало около 65 тысяч человек. То есть турки составляли в нем 1/65 часть! Хотя, как мы уже говорили, Казанское ханство к тому времени официально считалось частью («юртом») Османской Империи, а значит, по логике вещей, вообще должно было защищаться силами турецкой армии! Да и после падения Казани Турция ограничилась лишь набегами на Москву с использованием крымских войск. Самый крупный такой набег был в 1572 году, когда 24 мая Москва была взята турками и крымскими татарами и сожжена дотла, уцелел лишь Кремль; в одной Москве погибло 80 000 человек и 150 000 было уведено в плен. Но эти набеги были все же, скорее, лишь актами мщения, в чем откровенно признавался сами турки и крымцы: хан Давлет сказал об этом: «Жгу и пустошу Россию единственно за Казань и Астрахань»[39], но не попыткой завоевания. Туркам хватало сил для того, чтобы жечь города и села во время кратковременного набега, но не хватило, чтоб отбить Казань и Астрахань обратно.

Естественно, в Константинополе этого простого факта не могли не понимать: науки геополитики тогда не было, но геополитическое мышление, учитывающее интересы и возможности государств, существовало и тогда. Турецкие султаны и в самом начале своего протектората над Казанью осознавали всю номинальность этого нового «юрта». (Другое дело — понимали ли это протурецкие политики в самой Казани или ими двигала слепая неразумная ненависть к Москве либо вовсе продажность и глупость – мы оставляем здесь этот вопрос открытым). Возникает резонный вопрос: если турки осознавали затруднительность своего контроля над столь удаленными территориями, то зачем они формально включили их в свой состав, настраивали при помощи своих посланников казанскую элиту против Москвы, присылали, пусть и скромную, военную помощь, и, наконец, через дипломатические каналы препятствовали распространению власти Москвы на Казань и Астрахань?

Объясняется это просто: Турция была заинтересована в ослаблении возникающего мощного государства – наследника Орды, поскольку в процессе своего расширения и присоединения бывших ордынских земель оно продвинулось бы на юго-восток и тем самым приблизилось бы к реальным, а не номинальным границам Порты и стало бы ей угрожать. В качестве такого государства выступила православная Москва, и Константинополь решил использовать для ее ослабления элиты татарских царств, прежде всего, Казани и Астрахани, играя на панисламистских идеях. Однако, повторяем, религиозно-идеологический фактор тут был все-таки не первичным; можно не сомневаться, что если бы в роли объединителя ордынских земель вдруг волею судеб оказалась та же Казань, общая религия не помешала бы точно также интриговать Константинополю против Казани, играя на чем-нибудь другом.

Итак, в случае, если бы в той же Казани продлилась бы власть протурецкой партии – например, московитам изменила бы военная фортуна в 1552 году — что нынешние националистические интерпретаторы истории пытаются представить как счастливую альтернативу, то, вероятнее всего, эти царства превратились бы в своеобразную буферную территорию, где Турция разжигала бы постоянные междоусобицы, провоцировала набеги и войны против Москвы, дабы выматывать Русь и не дать ей усилиться. Вероятно, при этом погибло бы больше людей, чем при штурме Казани, ведь речь идет не об одном десятилетии междоусобиц и войн. Не случайно в Казани сформировалась такая мощная промосковская партия, которая чуть было не организовала добровольное вхождение Казани в Московское царства и даже затем, после протурецкого переворота, сумела выставить на стороне московитов больше «сабель», чем все сторонники Турции вместе взятые. Дело не только в родственных, соседских, культурных и экономических их связях с русской элитой, дело еще в простом здравом смысле. Вхождение Казани в состав Турции не давало казанским татарам того, что является одним из главных благ любой империи, – мира (вспомним знаменитую сакраментальную фразу, которую приписывают Наполеону III: «Империя – это мир»). Более того, вхождение Казани в состав Турции вызвало естественное недовольство более близкой и также могущественной державы – Московской Руси, а вот сил Турции вовсе и не хватало для надлежащей защиты своего нового вассала. Лидеры промосковской партии, такие как оглан Худай Кул, не хотели погружения своего царства в войны и междоусобицы ради выгод Блистательной Порты, иначе говоря, превращения Казани в разменную монету в геополитических играх Турции. И именно они и были подлинными патриотами Казани (насколько термин «патриот» применим к средневековью) и населяющих ее народов, прежде всего татарского народа, а вовсе не «агенты влияния» Турции, превращаемые сейчас усилиями татарских националистов в неких «героев». И если бы сбылись надежды и мечты лидеров промосковской партии, казанским татарам удалось бы избежать трагедии 1552 года, как избежали подобной трагедии башкиры. От недальновидности и слепоты части казанской элиты пострадал народ.



5. Заключение: что же было на самом деле?

Подведем итоги. Попытка идеологов тюркского национализма представить расширение Московского царства в XVI веке как серию колониальных захватов, а противостояние этому определенных сил в тех татарских царствах, где возобладала протурецкая часть элиты, как борьбу за национальную независимость содержит в себе грубые методологические ошибки и противоречит не только принципу историзма, но и просто фактам. В действительности речь шла о борьбе между осколками только что распавшейся Золотой Орды за политическое верховенство в новом большом государстве, в той или иной мере являющемся геополитическим наследником Орды. И так уж сложились исторические обстоятельства, что победителем оказалось Московское царство – бывшая северо-восточная, православная провинция Джучиева улуса, а все остальные — от Казани до Сибири – в итоге признали над собой власть «Белого царя». (Интересно заметить, что принятие башкирами русского подданства было обставлено ордынским церемониалом: башкирские бии приехали в Москву так же, как некогда русские князья приезжали в Сарай, в знак вассалитета они получили от русского царя на пиру богатые дары так же, как одаривал вассалов и ордынский хан, они получили от царя грамоту с подтверждением вотчинных прав и звание тархана так же, как вассалы Орды, в том числе и русские князья, получали от хана ярлык на княжение[40]. Очевидно башкиры воспринимали Иоанна Грозного как наследника ханов Золотой (Белой) Орды, об этом и свидетельствуют их именования его «Белым падишахом»[41], а расширение Московского царства — как своеобразное возрождение государственности чингизидов. Впрочем, и сам московский царь не стеснялся признавать свое отдаленное родство с чингизидами, а использование им традиций ордынского права говорит о сознательном утверждении им преемства Москвы с Сараем). Конечно, все указанные царства были теснейшим образом связаны между собой – и экономически, и культурно. Существующие же между ними религиозные противоречия успешно решались при помощи феодальной системы договоров (вспомним о существовании в составе православной Руси мусульманского Касимовского царства, а затем и мусульманских Башкирии и Ногайской Орды). При этом, поскольку средневековое традиционное сознание вообще не знало категорий «национальное государство», «национальная независимость», то завоевание состояло не в присоединении побежденного царства к державе–победительнице с уничтожением местной администрации и прав местного населения, а в признании побежденными себя вассалами победителя с сохранением определенной автономии. Чаще же всего все обходилось даже без завоевания; проблема решалась путем добровольного вхождения в состав более мощной державы, которая превращалась в покровительницу данных народов. Так было с башкирами, чувашами, марийцами, частью ногаев и т.д. Силовой путь присоединения к Московскому царству казанцев, астраханцев и сибирцев был исключением из правила. И эти исключительные случаи современные идеологи тюркского, прежде всего, татарского национализма и пытаются представить как борьбу за некую «независимость», что, как мы уже указывали, совершенно антиисторично. Если мы обратимся к конкретным историческим фактам, то увидим, что в каждом из этих случаев причина войны заключалась в нарушении уже существующего вассального договора, да еще и с убийством либо посланников, либо воинов сюзерена (а в случае Сибирского царства – вообще убийством законного хана Едигера узурпатором Кучумом). Для средневековья с его гипертрофированным почтением к феодальной верности это было страшное преступление, которое по меркам того времени заслуживало жесточайшего наказания. Причем даже в этих царствах существовала влиятельная оппозиция антирусски настроенной элите и имелась объективная возможность мирного вхождения в состав России и этих государств, Если бы не интриги Турции, которая, преследуя свои геополитические интересы, стремилась ослабить интеграционные процессы в Северной Евразии, стравливая татарские царства и Москву, эта возможность непременно бы реализовалась. Таким образом, заложниками протурецкой элиты стали сам татарский народ и другие народы, входившие в эти царства.

Не будем скрывать, что описанная интерпретация событий не оригинальна. Она в целом повторяет выводы социально-философской, культурологической и историософской школы евразийцев (Н.С. Трубецкой, П.Н. Савицкий, Г.В. Вернадский и другие). Еще в 20−х г.г. ХХ века они говорили о геополитической, да и политической преемственности Московского царства и Золотой Орды, о роли служилых татар в создании Московской Руси, о единой славяно-туранской цивилизации. Евразийцы также провели четкое различие между национальной политикой Московского царства, которая исходила из духа общей исторической судьбы евразийских народов, и национальной политикой Петербургской империи, которая, действительно, не была свободна от элементов колониализма, перенятых элитой послепетровской России у Запада[42].

Теперь, после всей этой критической и общетеоретической работы, мы можем, наконец, вынести суждение об историческом значении выбора башкирских биев, принявших в 1557 году судьбоносное решение о вхождении Башкирии в состав России. Можно только восхищаться их мудростью и дальновидностью. Они не только обеспечили башкирам автономию и защиту до тех пор, пока русское государство, действительно, было традиционным и православным и не превратилось еще в прозападническую, «антинациональную монархию» (Н.С. Трубецкой). Они стали выразителями духа единства евразийских культур и мощного «континентального импульса» к ев

Bastila
15.11.2007, 00:12
-разийской интеграции и тем самым внесли свой вклад и в историческое дело русского народа, в общее для всех народов срединной Евразии дело. В том, что Московская Русь превратилась из маленького незаметного государства в мощную мировую державу, объединившую собой Лес и Степь, славянство и Туран, Восток и Запад, есть заслуга и башкирского народа.

Можно сказать и больше: именно сейчас, в начале XXI века, пример башкирских биев XVI века как нельзя более актуален. Ведь современная ситуация в России и СНГ, как это парадоксально бы ни звучало, почти полностью повторяет ситуацию XVI века, разумеется, с учетом поправок, которые принесла новая эпоха. Так же как и 500 лет назад, распалась великая сверхдержава, только уже не Золотая Орда, а СССР, на ее месте возникли «государства-обломки» - бывшие союзные республики, да и в самой России – сердцевине СССР активизировались сепаратисты, в том числе тюркские. Инсинуации по поводу взятия Казани и Астрахани, которые так любят современные тюркские националисты и пантюркисты, в общем-то и отражают вовсе не историческое прошлое, а эту современную политическую реальность, отсюда и их антиисторичность, скрытые «отсылки» к нынешним реалиям и приписывание модернистских концепций той, традиционной, эпохе. Играя пришедшими с Запада и весьма опасными для всех других стран идеями национального государства и национальной независимости[43], они расшатывают наш общий дом – Россию. И опять за их спиной маячит Турция с ее геополитическими амбициями, но уже не блистательная Порта, хотя бы проводившая самостоятельную политику, а нынешняя националистическая и прозападная Турецкая республика – сателлит США и Евросоюза. Несмотря на то, что эти националисты не имеют популярности среди своих народов, они все же пытаются запустить механизм разрушения, а расплачиваться за это снова будут те же народы, именем которых клянутся эти туркофилы и русофобы. Но, к счастью, с каждым годом их шансы все уменьшаются и уменьшаются, а сами они превращаются в экстремистов-маргиналов. По сравнению с 90-ми годами, когда призрак национализма, разрушив СССР, всерьез грозил и Российской Федерации, влияние националистических политиков в тюркских регионах резко уменьшилось. (Даже такой центр воинствующего национализма, как татарстанские Набережные Челны, уже утерял былую одиозную славу).

Это вселяет в нас уверенность в том, что современная национальная тюркская интеллигенция сумеет окончательно преодолеть националистический искус и тем самым станет достойной мудрости своих далеких предков - башкир, принявших 450 лет тому назад единственно правильное решение – в пользу присоединения к Русскому государству!

Рустем Вахитов,

кандидат философских наук,

г. Уфа