PDA

Просмотр полной версии : Расовые комплексы японцев в ХХ-ом веке



Вомбат
13.10.2014, 18:41
Источник (http://east-west.rsuh.ru/article.html?id=113363)

Во второй половине XIX в. Япония успешно осуществила кардинальное реформирование страны и превратилась в мощного игрока на мировой арене. Казалось, что ее основная цель – встать вровень с западными державами – достигнута. Однако на Западе получил широкое распространение тезис о «желтой опасности», где определение «желтый» обладало пугающими и, одновременно, презрительными коннотациями. Поначалу это вызвало в японском обществе комплекс телесной неполноценности. Однако с конца 20-х годов начинается процесс по переосмыслению цветового кода, в результате чего белому цвету стали приписываться отрицательные эстетические характеристики.





Белый цвет кожи всегда считался в Японии основным признаком красоты. Средневековые сочинения пестрят упоминаниями о красавицах и красавцах, которых отличает белокожесть. О других атрибутах красоты, как правило, умалчивается. Разве что могут быть упомянуты ниспадающие женские волосы длиною до пола. Обычно же авторы ограничиваются констатацией красоты или же говорят о том, что женщина была прекрасна, как фея или картинка, уподобляют женщину легендарным китайским красавицам.

Человеку благородному и воспитанному следовало подавлять внешние проявления своих эмоций, которые считались достоянием людей «низких». Так что средневековые авторы предпочитали описывать не лицо, а одежду, которая выдавала изящество и вкус, указывала на ранг и положение ее обладателя. Таким образом, в древней и средневековой Японии мы фиксируем не «культ тела» и не «культ лица», а «культ одежды». То есть в облике человека подчеркивалось не столько его переменная (мимика), сколько неизменная (статусная) составляющая. Невнимание к описанию внешности персонажей хорошо чувствуется даже в современной японской литературе.

Белокожесть была присуща прежде всего аристократам, которые редко покидали свой дом. Весь строй их жизни был рассчитан на интерьер, в их долгополых платьях перемещаться в открытом пространстве было затруднительно. Они не стремились к «здоровому» загару и избегали солнечных лучей, главные церемониальные мероприятия происходили либо под крышей, либо ночью. Японские поэты воспевали луну, но обходили солнце молчанием. Знатные дамы покрывали свое лицо толстым слоем белил (но не румян!). Аристократы находили темный цвет кожи крестьян отвратительным, и собственная белокожесть служила для них еще одним маркером своего привилегированного положения. Таким образом, в течение длительного времени белый цвет кожи выступал в качестве показателя «красоты», обусловленной, прежде всего, социальным положением.

Вплоть до середины XIX в. контакты японцев с иноземцами ограничивались, по преимуществу, непосредственными соседями (прежде всего, китайцами и корейцами), обладавшими очень близким (чаще всего, неотличимым) антропологическим типом. Когда японцы сравнивали себя с ними, антропологический маркер задействован не был. Сравнению подвергались культурные параметры: обычаи, еда, одежда, система политического управления, религия и т.п. Можно было осуждать китайские или корейские обычаи, критиковать их политическую систему и социальные практики, но в этой рефлексии начисто отсутствовала телесность, никто не утверждал, что японец «красивее» (некрасивее) китайца.

Когда в 1792 г. посольство А.Лаксмана проникло в Японию для ведения переговоров об открытии торговли между Россией и Японией, оно передало японской стороне трех японцев, которые, потерпев кораблекрушение, провели в России многие годы. Японские чиновники испытывали при этом сомнения по поводу их национальной принадлежности: речь «кандидатов в японцы» пестрила русскими словами, они были одеты по-европейски.

Сомнения развеялись только после того, как увидели: репатрианты правильно пользуются палочками для еды (Синтай 2007: 66). Таким образом, в то время в качестве определяющего параметра для идентификации «своего» выступают не антропологические данные, а культурно-телесные навыки, которые, якобы, невозможно «подделать».

Начиная с 1639 г., когда появились указы о почти полном закрытии страны для внешних контактов, Япония пребывала в состоянии изоляции. Однако ситуация резко меняется в середине XIX в. Под напором (в том числе и насильственным) западных держав (прежде всего, США, России, Англии и Франции) Япония была вынуждена пойти на подписание неравноправных торговых договоров, открыть для иностранных судов несколько своих портов. Теперь японцы могли видеть европейцев своими глазами, в страну хлынул поток западной культуры.

Эти события произвели на японцев колоссальное впечатление. Династия военных правителей (сёгунов) из дома Токугава была свергнута, на первый план выдвигается династия императоров, которая длительное время оставалась в тени и была отстранена от принятия решений. Военное сословие самураев, не сумевшее выполнить свой исторический долг по обороне страны, подвергается унижениям и осмеянию. Кроме того, японцев поразил настоящий комплекс неполноценности по отношению к Западу. Они стали считать, что раз их традиционные институты и культура не сумели обеспечить независимости страны, то в них нет ничего достойного внимания. Причем это касается не только обычаев, военного дела, науки и экономики. Ценимые теперь во всем мире японское искусство и литература также подвергались презрительным насмешкам.

Нечто подобное уже случалось в истории Японии в VII-VIII вв. н.э., когда страна проводила модернизацию по китайскому образцу. Но тогдашний комплекс неполноценности не имел телесной составляющей. Стоило японским чиновникам переодеться в китайские одежды, как они стали неотличимы от китайцев. Теперь же при непосредственном контакте с европейцами обнаружилось, что японцы уступают европейцам в росте, слабее физически. Расхожее мнение того времени: по сравнению с европейцами, японцы сложены «непропорционально», у них «кривые» и «короткие» ноги. Гладкость кожи, ее маломорщинистость квалифицировались как признак «детскости», то есть недоразвитости. Обнаружилось также, что и тот белый цвет кожи, которым так гордилась японская элита, является белым лишь относительно. Относительно своих же простолюдинов.

Сверхидея того времени заключалась в том, чтобы догнать Запад и избежать порабощения. Для этого страна приступила к широкомасштабным реформам во всех областях жизни: системе управления, образования, экономики, в военной сфере (Об особенностях процесса модернизации в Японии см. Мещеряков 2006). Тело и его «камуфляж» (одежда) не избежали этой участи. Переход на европейскую одежду, занятия физкультурой и спортом, изменение пищевой диеты (потребление хлеба, мяса, молочных продуктов) были составными частями этого процесса, который можно назвать «реформой тела». Немалое внимание уделялось и коже: ее следовало «отбелить» до состояния европейской. Реклама кремов и мыла делала особенный упор на отбеливающем эффекте косметических снадобий, способных уравнять в цвете японцев и европейцев. Считалось: стоит только «подправить» способы ухода за кожей, как эта разница будет ликвидирована. Однако вскоре выяснилось, что цвет кожи относится к разряду неизменяемых признаков.

Следует заметить, что в то время в западном общественном сознании японцы не воспринимались как люди с однозначно желтым цветом кожи. Хотя французский естествоиспытатель Ж.Кювье и выделял «белую», «желтую» и «черную» расы, европейцы обычно находили цвет кожи японцев «темным», «смуглым» и т.п. В «Космографии» 1670 г., одном из самых первых российских сочинений, где имеются сведения о «Япан-острове», утверждается, что цветом лица японцы подобны «оливкам, то есть масличным ягодам» (О Японии 2000: 35). Такое понимание сохраняется и во второй половине XIX в.: «Что до цвета лица, то в общем он матово-оливковый, как у испанцев, и у женщин вообще светлее, чем у мужчин, но тут есть множество оттенков, в зависимости от условий жизни, начиная с темно-бронзового, наблюдаемого у многих рабочих, вынужденных всегда работать на солнце, до европейски белого, какой нередко встречается у женщин аристократок» (Крестовский 2002: 379). И.А.Гончаров находил цвет японской кожи «светло-красноватым» (Гончаров 1953: 9).

Определения, наподобие «смугло-желтый» и «желтолицый», также встречаются, но фактом остается то, что восприятие европейцами цвета кожи японцев не отличалось унифицированностью, а цветовое обозначение цвета их кожи не имело оскорбительного характера.

Положение кардинально меняется вместе с победами Японии в войнах с Китаем (1894-1895) и Россией (1904-1905). До этого времени Япония не воспринималась на Западе в качестве серьезного конкурента – торгового или военного. Однако теперь с легкой руки Вильгельма II в Европе увлеченно заговорили о «желтой опасности», которую представляет Япония для гегемонии западных держав. Геополитические соображения подпитывались расовыми, т.е. теперь японцы были навсегда «обречены» на то, чтобы оставаться «азиатами». Следует также помнить, что в европейской культуре прилагательное «желтый» имеет ярко выраженные отрицательные коннотации. Еще в средневековье «желтый» ассоциировался с неверностью и изменой. В данной ситуации это значение было с готовностью введено в новый, теперь уже расистский оборот. В идеологическом дискурсе того времени за японцами твердо закрепляются определения «желтые, раскосые, коварные» (Куприн 1980: 210).

Надо сказать, что ситуация с цветом кожи оказалась для японцев весьма неожиданной. До этого времени страна стремилась к тому, чтобы «покинуть» Азию и «войти» в Европу. Фукудзава Юкити, знаменитый мыслитель того времени, еще в 1885 году обнародовал программную статью «Бегство из Азии», в которой он утверждал: Япония настолько оторвалась от своих соседей, что ей по дороге не с ними, а со странами Запада. Фукудзава Юкити описывал Японию как динамическое образование, в то время как в странах Азии «ничего не меняется в течение столетий». По многим своим параметрам (развитие промышленности, образования, военная мощь) Япония стала действительно приближаться к «передовым» странам Запада. После японо-русской войны японцы стали считать свою страну «державой», сопоставимой с державами мировыми - США, Англией, Францией, Германией, Россией. Казалось, что с дискриминацией со стороны Запада, который прежде считал Японию страной «нецивилизованной», было покончено. Однако это оказалось не так, дискриминация приобрела качественно другое измерение: определение японцев как «желтых» лишало их шанса сравняться с европейцами по этому параметру, ибо он является неизменяемым. Японцы, которые в то время так стремились избавиться от своей азиатской идентичности, вновь - и теперь уже навсегда – были отброшены в Азию.

Свои военные победы Япония считала за доказательство равенства с европейскими державами, но оказалось, что оно все равно невозможно – достижения страны Японии не могли превратить японцев в европейцев. Правила игры были изменены в ее разгаре. Писатель Мори Огай с обидой писал: если Япония выигрывает войну, ее начинают именовать «желтой опасностью», если же она проиграла бы эту войну, ее бы заклеймили как «варварскую» страну (Wilkinson 1983: 117).

На цветных гравюрах времени японо-русской войны японские солдаты и офицеры обладали европейскими лицами. Пропорции их тела были также подогнаны под европейцев, ростом японцы не уступали русским. Они обладали белым цветом кожи, что выдает страстное стремление «стать европейцами». «Углядеть» на этих изображениях японцев мог только человек, знакомый с униформой японской армии. Эти гравюры предназначались для внутреннего потребления, они придавали уверенности в силах, определяли цель, формировали автообраз японца, неотличимого от европейца. Однако сами европейцы не обращали на японские усилия никакого внимания.

Видный публицист Тагути Укити в статье «Уничтожая теорию желтой опасности», написанной им во время японо-русской войны, заявлял, что японцы принадлежат не к желтой, а к белой расе. Он находил, что с расовой точки зрения японцы не имеют отношения к китайцам, которые являются олицетворением желтой расы – на самом деле японцы «схожи» с обитателями Индии, Персии, древней Греции и Рима. Признавая, что в «народе Ямато» можно обнаружить следы «желтой крови», он, тем не менее, утверждал, что японская аристократия произошла напрямую от богов. Спустившись на землю (в Японию), они покорили местное население (Тагути 1990: 485-486). Тагути обладал в Японии широкой известностью, но кто знал о его идеях в Европе? А если бы они стали известны, их сочли бы в лучшем случае за «антинаучные».
К окончанию японо-русской войны Япония достигла значительных успехов во многих областях и заслужила немало восторженных аттестаций на Западе. Однако эти оценки не касались японцев – наоборот, их дегуманизация набирала обороты. Именование их способными лишь к слепому подражательству «обезьянами» и «макаками» никого не удивляло. Японцы того времени жили с оглядкой на Запад. А раз Запад не признавал их телесного равенства, то и телесный (кожный) комплекс неполноценности не мог быть изжит.

В 10-20-е годы XX века общая вестернизация японской жизни стала еще заметнее. Среда городского обитания все больше походила на западную, прежние обыкновения и ценности стремительно уходили в прошлое. Технические новшества и модные новинки имели своим первоисточником Запад. В связи с этим и идеал человеческой красоты по-прежнему находился там. Особенно глубоко проник в активно формировавшуюся массовую потребительскую культуру западный идеал женской красоты, тиражировавшийся в рекламном плакате и кино.Словом, вестернезированная потребительская культура предлагала готовый образец для подражания. Однако человеческая природа – не плакат, подражать этому идеалу было нелегко, в связи с чем он и служил источником нескончаемых стрессов. Знаменитый писатель Танидзаки Дзюнъитиро описывал тех молодых людей, для которых за телесный идеал признавался европеец. И чем ближе удавалось подойти к этому идеалу, тем более «стильным» тебя считали. О девушке, которой это не удавалось, герой повести «Любовь глупца» (1926) отзывался так: «По-видимому, она считала себя очень несчастной оттого, что была слишком похожа на японку, и изо всех сил старалась походить на европейскую женщину. Внимательно взглянув на нее, я увидел толстый слой белил на ее коже и краску вокруг глаз. Щеки были тоже, без сомнения, накрашены. Да еще эта лента на голове…Увы, как ни жаль, но она выглядела чудовищем». Один из персонажей повести отзывается об этой несчастной девушке так: «Таких [японских] лиц вокруг сотни. Хоть она и прибегает ко всяким ухищрениям, чтобы стать похожей на иностранку, это ей не удается. Получается только смешно. Настоящая обезьяна!» (Танидзаки 1986: 371).

В другом эссе Танидзаки настаивал на неотменимости расовой принадлежности, реализующейся через кожу: «Поскольку Япония уже вступила на пути европейской цивилизации, то остается только оставить стариков на обочине; тем не менее, следует помнить, что, покуда не изменится наш цвет кожи, мы сами должны будем всегда тащить на своих плечах тот груз потерь, который предназначается нам одним» (Танидзаки 1997: 64). Другой знаменитый писатель - Дадзай Осаму – открыто смеялся над ухищрениями японок стать белокожими.

«Говорят, одна киноактриса, желая, чтобы у нее была более белая кожа, с превеликим усердием поглощает сасими из кальмара. Эта глупая женщина слепо верит в то, что, если будет питаться одними кальмарами, клетки кальмара ассимилируют клетки ее кожи, обеспечив ей нежность и прозрачную белизну» (Дадзай 2004: 425).

Происходившее на глазах уничтожение всего «истинно» японского раздражало ревнителей старины и традиций, которых тоже насчитывалось не так мало. Кроме того, следует помнить, что, несмотря на все старания японцев, они все равно не могли достичь западных параметров «красоты». Что до европейцев, то им слишком часто эти старания казались натужными.

В связи с этим в самой Японии проявляются и тенденции по отторжению западного телесного идеала. Одновременно стали говорить и о природной красоте японца. Вернее, не столько «японца», сколько «японки». Японский мужчина не мог сравниться с европейцем в объеме бицепсов и росте, а потому самоутверждение за этот счет представлялось невозможным.

Вестернизация заставляла менять привычки и вкусы, вторгалась в самое интимное – в тело, но отменить ностальгию по старым добрым временам и она была не в силах. Так бывает везде и всегда, но в Японии эта ностальгия приобрела сильно выраженный эстетическо-телесный оттенок.
Из всех телесных параметров японки основное внимание уделялось коже. Многие мыслители и публицисты по-прежнему считали японское тело «некрасивым», но кожа стала пленять их воображение. Как и в средневековье, кожа оказалась основным маркером, по которому определялась «красота». Но если в средневековье речь шла о красоте «социальной», то теперь она служила маркером «национальным». Разумеется, никто больше не говорил о том, что японцы обладают «белой» кожей, но авторы тщательно избегали и определения «желтый», которое было «скомпрометировано» западными расистами. Известный скульптор Асакура Фумио в 1929 г. утверждал, что «отсутствие белого цвета кожи не мешает мягкому мускульному очарованию, с которым не могут сравниться европейцы». При «положительной» характеристике цвета кожи японцев Асакура предпочитает пользоваться определением «розовый». Он говорит о женских руках, которые, якобы, было принято изображать «насыщенным розовым цветом и с помощью тонких пластичных линий».

Всего несколько лет назад Танидзаки Дзюнъитиро открыто восхищался кожей европеек. Главный герой повести «Любовь глупца» так отзывается о русской эмигрантке по фамилии Шлемская: «Но больше всего отличала эти руки от рук Наоми [жена героя, которую он считал похожей на европейку – А.М.] их необычайная белизна. Кожа была так прозрачна, что бледно-голубые жилки казались тонким узором на мраморе. До сих пор, лаская руки Наоми, я часто говорил ей: «У тебя красивые руки, белые, как у европейской женщины!» Но, увы, теперь я понял, что у Наоми руки совсем другие по сравнению с руками Шлемской, они были попросту смуглые…». И сам герой испытывает ужасные комплексы по отношению к этой обладательнице белой кожи. Когда ему приходилось танцевать с Шлемской (она вела в Японии танц-класс), «как я страшно боялся, чтобы моя смуглая физиономия не коснулась ее груди! Мне достаточно было издали любоваться ее гладкой светлой кожей. Держа ее за руку, я все время думал, как бы не причинить ей неприятность прикосновением своих липких пальцев, как бы не обдать ее своим горячим дыханием» (Танидзаки 1986: 359-360).
Однако всего через несколько лет Танидзаки совершает резкий поворот. Вместе с ним такой поворот совершали и другие японцы, которые устали считать себя «неполноценными». Танидзаки обнаружил в коже японки то прекрасное, чего невозможно достичь европейке с помощью гигиенических или же косметических ухищрений: это текстура кожи, отсутствие волос, гладкость, глянцевость и упругость. В отличие от европейки, японская женщина создана не для того, чтобы смотреть на нее, а чтобы «обнимать» ее. Не достижим для европейки и неподражаемый цвет японской кожи: ему присуща «легкая желтизна», которая придает цвету глубину (Танидзаки 1997: 140). В другом эссе Танидзаки, по-прежнему избегая понятия «желтая кожа», писал о том, что люди (расы) отличаются не столько «цветом» кожи, сколько оттенками «белого» и «черного» (Танидзаки 1996: 62). «Основные» цвета не могут описать японский цвет кожи, а потому писатель прибегает и к таким определениям, как «включающий в себя желтизну цвет слоновой кости» или же «коричневый с включением красного» (Танидзаки 1997: 39-40).

Знаменитый поэт Хагивара Сакутаро (1886-1942), рассуждавший о красоте японки, находил, что японские женщины – самые красивые в мире, а их главная красота заключена в цвете кожи, которую он отказывался определять с помощью какого бы то ни было «открытого» цвета. Он квалифицировал ее как «подтененную кожу темно-кремового цвета». Говорил он и о «белой коже, в которую закралась желтизна» и утверждал, что белоснежная белая кожа европейцев – это «сухая, безвкусная белизна, недоступная ни языку, ни пальцу», эта кожа «монотонна» (Мадзима 2004: 127).

Другой выдающийся писатель – Кавабата Ясунари – не утверждал, что японки красивее западных женщин. Но и его раздражала кожа европеек. Господин Суда, герой рассказа «Плоскогорие», замечает в христианской церкви, где происходил детский концерт, европейскую девушку, и ее красота производит на него неизгладимое впечатление: «Девушка сидела недалеко от окна. Яркий свет летнего полудня, лившийся оттуда, мягко прочерчивал тонкие линии ее лица и освещал ее правую руку. Она смотрела, словно зачарованная, широко раскрыв мечтательные глаза. Суда казалось, что их голубое, чистое сияние льется издали к нему в душу, а розовый румянец ее щек окрашивает даже окружающий воздух. Казалось, что это цветет цветок, готовый заколебаться от самого легкого ветерка. Несмотря на воздушную легкость и миловидность фигурки, в девушке чувствовалось что-то, способное вызвать безумную страсть. Суда в первый раз видел, чтобы страсть могла носить такой сверхчеловеческий, божественный облик, перед которым невольно хотелось преклонить колени».Однако после концерта Суда сталкивается с девушкой и обращает внимание на ее веснушчатую кожу. «Во время детского концерта в церкви Суда сидел, очарованный божественной чистотой, веявшей от этой девушки, но когда он ближе пригляделся к ней у выхода и увидел эти веснушки, они вызвали у него ощущение тошноты» (Григорьев 1997: 166-169).

Озабоченность кожей (ее цвет и чистота) носила временами маниакальный характер. Только в этих условиях героиня рассказа Дадзай Осаму «Кожа и сердце» могла заявить: «Никакая хворь, никакая напасть не пугает меня так, как кожные болезни. Пусть любые беды, пусть нищета, но только бы не подцепить какую-нибудь гадость! Потерять ногу, стать однорукой – все лучше, чем кожная болезнь» (Дадзай 2004: 395).

Танидзаки Дзюнъитиро, Хагивара Сакутаро, Кавабата Ясунари, Асакура Фумио и другие писатели, публицисты и мыслители на глазах создавали японскую эстетику цвета, в которой не было места белому цвету. Танидзаки раздражали внедрявшиеся в японскую повседневность белый кафель, белая посуда, белая бумага, которые были продуктами жизнедеятельности и экспансии белого человека. Поэтому и фотографии американских актеров с их широкой улыбкой и обнаженными белыми зубами тоже приводили Танидзаки в негодование. «…Их хохочущее лицо совсем не напоминает об улыбке…Когда японка ругается и шипит, она точно так же показывает свои зубы. Это [неприятное] впечатление не доходит до крайности в актрисах, но в актерах оно явлено особенно вызывающе» (Танидзаки 1997: 77).

В традиционной японской культуре белый цвет ассоциировался, в частности, с погребальным обрядом: покойника обряжали в белые одежды. Таким образом, белый цвет устойчиво напоминал о смерти. Недаром в популярном романе Кикути Кан (1888-1948) «Дама с жемчугом» (1920) его героиня, которая приносит окружающим смерть, обладает белейшей кожей, а ее приметным аксессуаром, давшим название роману, является белоснежное ожерелье. Иными словами, в белом цвете кожи стали видеть отсутствие жизни, безжизненность, отсутствие красоты.

Разумеется, белый цвет напоминал японцу не только о смерти. Он служил символическим обозначением любой ритуальной чистоты (а покойник, по японским представлениям, чист, ибо превращается в божество). Но именно эту «смертельную» коннотацию белого цвета и пытались (вероятно, подсознательно) актуализировать творцы «чисто японской» цветовой эстетики. Их драма состояла в том, что они плыли «против течения». Массовая японская культура их времени безжалостно свидетельствует об этом.

При первоначальных контактах с японцами многие европейцы отмечали превосходный художественный «вкус» японцев. Не был исключением и И.А.Гончаров, автор «Фрегата Паллады», блистательного произведения, где описанию Японии 50-х гг. XIX в. посвящено немало места. Относясь весьма скептически к обыкновениям японцев и их одежде, И.А.Гончаров, тем не менее, после встречи с японскими чиновниками отмечал: «Еще мне понравилось в этом собрании шелковых халатов, юбок и мантилий отсутствие ярких и резких красок. Ни одного цельного цвета, красного, желтого, зеленого: всё смесь, нежные, смягченные тоны того, другого или третьего. Не верьте картинкам, на которых японцы представлены какими-то попугаями. И простой народ здесь не похож костюмами на ту толпу мужчин, женщин и детей, которую я видел на одной плантации в Сингапуре. Там я поражен был смесью ярких платьев на малайцах и индийцах, и счел их за какое-то собрание птиц в кабинете натуральной истории» (Гончаров 1953: 57). Он же свидетельствовал: «Наши русые волосы и белые зубы им [японцам] противны; у них женщины сильно чернят зубы; чернили бы и волосы, если б они и без того не были чернее сажи» (Гончаров 1953: 164).

Однако действительность 20-30-х годов ХХ в. безжалостно перемалывала прежние представления о прекрасном. Это хорошо видно по той рекламе, которая широко распространилась в японских городах. Следует заметить, что в качестве рекламных моделей выступали почти исключительно женщины. Они рекламировали спиртные напитки, одежду, лекарства, средства гигиены, путешествия, бытовую технику (часы, радиоприемники). Свойственное для традиционного японского общества осмысление женщины, как существа, угождающего мужчине и заботящегося о нем, в полной мере проявилось и сейчас – именно женщина подносила бокал пива, предлагала выпить сакэ и послушать радио, лечила, приглашала в путешествие. Некоторые модели были одеты в европейское платье, но многие щеголяли и в кимоно. Но и кимоно не могло «спасти» «чисто» японскую красоту.

На самом деле на рекламных плакатах того времени были представлены японские женщины, мало похожие на «настоящих» японок. Многие модели были стрижены по-европейски, некоторые делали завивку. Их миндалевидные глаза потеряли характерный для монголоидов разрез и черный цвет. Кожа была не темной, а белой, губы – ярко-красными, на щеках «играл» румянец, нанесенный с помощью косметики. Эти губы растягивались в широкой «голливудской» улыбке, совершенно не свойственной для образа традиционной японки. Улыбка обнажала зубы, что прежде считалось совершенно неприличным (обнаженные зубы – признак злодейства и агрессивности). Пальцы украшали кольца, отсутствовавшие в списке традиционных женских аксессуаров. Можно было увидеть и красавицу с розами, которые раньше выступали в качестве растения, характерного для «коварного» Запада, доказательством чего служили спрятавшиеся за ярким цветком шипы.

Словом, единственно традиционным в новом образе японской красавицы оставалось только кимоно. Но и оно сверкало такими цветами, которые не были представлены в прежней культуре. Теперь они отличались небывалой яркостью и эклектичностью. Одним из главных требований, предъявлявшихся прежде к женскому кимоно, была «скромность» и «сезонность» узора. Теперь же мы можем видеть на одном и том же кимоно изображение сакуры или сливы (символов весны) и клена-момидзи – символа осени.

Ревнители «настоящей» красоты по-японски оставались в то время в меньшинстве. Их соображения и оценки «заиграют» позднее. После войны именно их (прежде всего, Танидзаки и Хагивара) признают за образцовых выразителей «чисто японской» традиционной эстетики. И не беда, что это была в значительной степени «изобретенная традиция», в которой эстетика цвета (в частности, белого) подверглась кардинальному переосмыслению. Теперь эта эстетика пришлась ко двору. И не только в Японии, но и на Западе.

Источник (http://www.socionauki.ru/journal/articles/130330/)


После «открытия» Японии европейцами в середине XIX века страна приступила к ускоренной модернизации, сопровождавшейся комплексом национальной неполноценности и напряженными поисками новой идентичности. Но если в политике, экономике, культуре, военном деле этот комплекс был преодолен достаточно быстро, то комплекс телесной неполноценности преодолеть не удалось, чему в решающей степени препятствовал распространившийся на Западе тезис о «желтой опасности». Результатом явилось переосмысление комплекса телесной неполноценности и перевод его в комплекс превосходства, когда те телесные параметры, которые считались ранее «недостатками» (строение тела, цвет кожи и т. д.), стали почитаться за несравненные достоинства.

Еще в правление императора Мэйдзи (1867–1912) японцев одушевляла идея: встать вровень с Западом. Благодаря дальновидности элиты и трудолюбию простого японца Японии в определенной степени удалось добиться этого. Однако равенство Японии с Западом получалось однобоким. Оно проявлялось прежде всего в военной мощи и геополитике, т. е. на государственном уровне. Япония выиграла войны у Китая и России и приступила к созданию колониальной империи, в которую входили Тайвань, Корея, южный Сахалин. Теперь ни один крупный международный конфликт не обходился без участия Японии. Когда в Европе началась Первая мировая война, японская элита некоторое время пребывала в замешательстве: разделились мнения по поводу того, на чьей стороне воевать. О том, чтобы не воевать, речи не было. В конце концов выбор был сделан в пользу Антанты.

В конце XIX – начале XX века японцы часто называли себя «сверстниками древних греков», но европейцы называли Японию «нищей страной». Они могли восхищаться традиционной японской культурой, но по сравнению с Европой и Америкой стандарты жизни простого человека были, безусловно, низки. «Едят ракушки и каракатиц», – таков был уничижительный вывод. В то время Япония еще не умела гордиться тем, что презирают европейцы, у которых еще не существовало моды на этническую японскую кухню.

Европейские интеллектуалы ценили японскую живопись, они были знакомы с чайной церемонией, некоторые увлекались японской борьбой, именовавшейся тогда джиу-джицу (искаженное от дзю-дзюцу; теперь в ходу термин дзюдо). Образованные европейцы знали, что среди крупных стран мира Япония первой достигла практически поголовной грамотности. Тем не менее увлечение японизмом в ХХ веке явно пошло на спад, а за «восточным» фасадом обнаружилось много такого, что вызывало не умиление, а недоумение. Формирование на Западе научной японистики создало ситуацию, когда Япония и японцы стали оцениваться более трезво. Вовлеченность Японии в мировую политику и экономику превращала ее не только в партнера, но и в соперника Запада, и западная журналистика уже не столько упивалась «экзотичностью» страны и «милыми» обычаями ее обитателей, сколько описывала ее экономику, общество, армию и геополитический курс.

Да, индустриальные и военные достижения Японии вызывали уважение, но это было скорее удивление взрослого перед успехами подростка. Запад не скрывал, что был и остается законодателем мировых мод и не потерпит иного. В этом мире, в центре которого находился Запад, Япония занимала место младшего брата. А в японской семье, как известно, младший брат обречен на прозябание. Да, Япония участвовала во всех важнейших мировых конференциях, но каждый раз ей указывали на то реальное место, на которое она может рассчитывать. Ни на одной из этих конференций она не играла главной роли.

Дискриминации подверглись не только японское государство, но и сами японцы. На Парижской мирной конференции 1919 года японская делегация попыталась внести в устав формировавшейся Лиги Наций пункт о равноправии иностранцев в странах-участницах Лиги, но встретила жесткий отпор со стороны США и Великобритании. Западные политики твердили о равенстве, но это были скорее упражнения в риторике, реалии жизни оставались другими. К 1924 году в США проживало 127 тысяч японцев, они заняли определенное место на американском сельскохозяйственном рынке, что вызвало недовольство местных фермеров. Поскольку японцы предпочитали проживать компактными общинами, общественное мнение считало их наряду с китайцами «неспособными к натурализации», а это считалось недопустимым самоуправством. Америка оказала помощь Японии после ужасного землетрясения 1923 года, но в той же Америке действовали законы, ограничивающие права японцев на земельную собственность. 16 апреля 1924 года там был принят Иммиграционный Акт, согласно которому ежегодная квота на въезд японцев в США стала составлять «оскорбительные» 186 человек. В Японии этот закон вызвал бурю протестов. Посол в Вашингтоне Ханихара Масао писал: «Для Японии это (Иммиграционный Акт. – А. М.) является вопросом не выгоды, а принципа… Важно то, уважают Японию как нацию, считаются или не считаются с ней» (цит. по: Савельев 1997: 123).
Американский иммиграционный закон был направлен не только против японцев, но и против китайцев. То есть в понимании японцев он приравнял их к презренным кули. И это тоже было прямым оскорблением чувства национального достоинства. Японцы были людьми обидчивыми и терпеть унижение не собирались. Этот иммиграционный закон сделался на много лет вперед символом той высокомерной Америки, которая относится к Японии без всякого уважения. Что бы ни происходило в этом мире, во всем была виновата Америка. Даже в посреднической роли президента Ф. Рузвельта, которую он сыграл при заключении Портсмутского договора 1905 года, теперь также стали видеть коварство Америки: именно она якобы не дала довести войну до сокрушительного поражения России. И это при том, что на самом-то деле Рузвельт выступил посредником после обращения к нему японской стороны…

Японцы обвиняли Америку в политике двойных стандартов. Это утверждение близко к истине. Стоит, однако, помнить и о другом: в самой Японии иностранцы не имели права владеть землей; чтобы поехать в Японию, корейцам и тайваньцам требовалось специальное разрешение; они были лишены избирательного права; неприкрытая сегрегация была в порядке вещей.

Японцев сильно беспокоил вопрос о национальной самоидентификации. Бурный процесс вестернизации сопровождался настойчивыми попытками поставить ему предел. Чувство гордости за военные победы и успехи в промышленном развитии сопровождалось комплексами и страхом потерять собственную культуру. При Мэйдзи основным свойством японца объявлялась не имеющая прецедентов верность правящему дому. После смерти Мэйдзи, когда на трон взошел его сын Тайсё (1912–1925), усилились процессы формирования «японской культуры». Именно в это время создаются первые истории японской литературы и искусства, т. е. формируется корпус текстов и произведений изобразительного искус-ства, которые признаются «классическими». Раньше в отличие от Запада такой канон отсутствовал, что вызывало чувство «культурной неполноценности».

«Комплекс подростка» беспокоил японцев не только на государственном и культурном уровнях, но и на уровне личном. Одним из его проявлений был комплекс телесной неполноценности. Японцы считали свое тело некрасивым, они страстно хотели подрасти, чтобы сравняться с европейцами в росте. Находясь в Лондоне, замечательный писатель Нацумэ Сосэки (1867–1916) постоянно стеснялся своего цвета кожи и роста. И только однажды, по его утверждению, ему удалось обнаружить человека одного с ним роста. Однако, подойдя к нему поближе, он обнаружил, что смотрится в зеркало…

Телесным образцом долгое время считалось тело европейского человека. Европейцы были выше и сильнее физически. Японцы полагали: для достижения этого идеала следует поместить природного японца в те же условия, в которых проживали европейцы. При этом считалось, что телесное поведение традиционного японца «искусственно», «портит» человеческую «природность» и нарушает «правильную» пропорцию между верхней и нижней частями тела (Нисимура Хироси 2005: 39).

Еще при Мэйдзи врачи стали настойчиво рекомендовать японцам пересесть с циновок-татами на стулья – от сидения на полу, утверждали они, происходит искривление позвоночника, а значит, и убыль в росте. Настойчивая пропаганда «цивилизованного образа жизни» приносила свои плоды – интерьер японского дома менялся. В первую очередь, разумеется, это касалось зажиточных семей. Вот как описывает кабинет богатого человека писатель Акутагава Рюноскэ: «Выходящие на реку Сумида французские окна, белый потолок с золотым бордюром, кресла и диван, обтянутые красной марокканской кожей, портрет Наполеона Первого на стене, резной книжный шкаф черного дерева, мраморный камин с зеркалом, карликовая сосна на камине, которую так любил покойный отец Миура (имя персонажа. – А. М.), – такова была характерная для той эпохи обстановка кабинета… Окруженный этими вещами, Миура обычно надевал дорогое шелковое кимоно, усаживался под портретом Наполеона Первого и читал что-нибудь вроде “Les Orientales” Гюго» (Акутагава Рюноскэ 1998: 499).
Хотя люди, подобные Миура, составляли абсолютное меньшинство, им завидовали, именно они формировали образец для подражания. Традиционный японский дом почти лишен мебели, европейская обстановка была доступна лишь немногим. Поэтому людям приходилось призывать на помощь и «народную смекалку». В рассказе Куникида Доппо (1871–1908) «Необыкновенный обыкновенный человек» приводится пример такой сообразительности. Школьник Сёсаку следующим образом оборудовал свое «европейское» рабочее место: «“Стол” был дешевым японским столиком на двух подставках. Стул ему заменяла скамеечка для ног, прибитая к простому ящику. Правда, Сёсаку относился к своему изобретению весьма серьезно. Помнится, его привели в восторг слова учителя о том, что сидеть за японскими столиками вредно для здоровья. И он недолго думая реализовал свою идею» (Куникида Доппо 1958).

Обычай носить детей за спиной также подвергался осуждению, ибо вызывал искривление позвоночника. Однако упразднение этого обыкновения не сопровождалось такими же энергичными усилиями, как реформирование способа сидения: этот обычай затрагивал только женщин, а реформы осуществлялись мужчинами, которые реформировали прежде всего самих себя. Изменения в пищевом рационе (увеличение белковой составляющей), усиленные занятия физкультурой (главным образом, в школе и университете) приносили свои плоды. За период Мэйдзи японцы подросли на «целый» сантиметр, и все равно этого было мало для того, чтобы сравняться с европейцами.

Но это только добавляло желания до-гнать и перегнать Запад. В этой гонке агрессивная и ксенофобская составляющие играли существенную роль. Рыболовный инспектор из повести Кобаяси Такидзи (1903–1933) «Крабоконсервная фактория» (1929) кричал рыбакам перед выходом в море: «Хоть мы и малы ростом, но не потерпим, чтобы над нами взяли верх эти разини роскэ (презрительное прозвище русских. – А. М.)!» (Кобаяси Такидзи и др. 1933).

Японцы часто именовали себя «спартанцами Дальнего Востока». Они имели в виду свое благородство, крепкий воинский дух, непритязательность. Однако ничего подобного греческому искусству в Японии обнаружить было нельзя. Греческий культ обнаженного тела в Японии отсутствовал. Стремительно скатываясь в тоталитаризм, Япония не воспользовалась опытом нацистской Германии и Советского Союза с их псевдоантичным культом обнаженного (полуобнаженного) тела. Господствующее убеждение в том, что японцу по своим физическим кондициям невозможно догнать европейцев, заставляло искать другие основания для воспитания национальной телесной гордости.

Следует также помнить, что культ обнаженного тела противоречил важнейшему постулату японской культуры. Она придавала огромное значение одежде, которая являлась синонимом культуры и культурности. Одежда всегда считалась показателем места, занимаемого человеком в общественной иерархии. Поэтому выражающая эту идею европейская военная форма укоренилась с легкостью, но лишенное знаков отличия нагое тело таких шансов не имело.

Нагое тело, весьма часто изображавшееся на нескромных картинках прошлых времен (периоды Токугава и начало Мэйдзи), являлось показателем страсти, а страсть квалифицировалась как иррациональная, разрушительная сила, а потому подвергалась осуждению. Показательно, что даже на этих «порнографических» картинках мужчина (а это почти всегда самурай) далеко не всегда предстает в обнаженном виде. На некоторых изображениях, воспроизводящих самые страстные моменты свидания, можно увидеть и родовой герб на одежде, и даже заткнутый за пояс меч.

В нацистской Германии и СССР обнаженное (полуобнаженное) тело воспринималось как освобождение от прошлого и символ обновления. В Японии такой «нудистский» дискурс был обречен на провал. Культура японского тоталитаризма боролась с телесностью. Это касается не только собственно эротики (в 1930 году танцовщицам запретили надевать короткие чулки, трико телесного цвета и танцевать канкан; тремя годами позже был запрещен спектакль по мотивам «Повести о Гэндзи»), но и обнаженного или полуобнаженного тела вообще. Япония с готовностью воспроизводила в скульптуре худшие европейские образцы облаченных в форму военных героев, но не осмелилась заимствовать античные реплики нацистской и советской пластики. Не стала она воспевать и полуобнаженное «физкультурное» тело, художественное воспроизведение которого оказалось столь востребованным в европейском тоталитаризме, хотя изображения спортсменов и физкультурников – мужчин и женщин – демонстрировали вовсе не эротизм (при единообразной физкультурной форме гендерные признаки оказывались там максимально смазанными), а служили совсем другим целям. Здоровое и мускулистое тело демонстрировало готовность служению не личным, а государственным интересам. Однако такое тело нарушало сложившуюся иерархию (в том числе и гендерную) и потому было для Японии неприемлемым. Что до женской наготы, то она вообще служила эквивалентом продажности и потому не могла быть введена в общественный оборот ни при каких условиях. Отличающим японца признаком считалась непревзойденная «духовность», которая плохо совмещалась с телесностью (Мещеряков 2008).

Тем не менее в теле японца все равно были найдены те составляющие, которыми предлагалось гордиться. Но эти параметры не имели отношения к росту и силе, они предполагали прежде всего эстетические коннотации.

Подтверждением этому является приведенная в Приложении (с небольшими сокращениями) статья знаменитого скульптора Асакуры Фумио (1883–1964), прозванного «японским Роденом». Она была опубликована в 1929 году (Нихондзин… 1929). Автор призывает японцев обнаружить в своем теле то, чем им следует гордиться. Основной упор при этом делается не на физическую мощь тела (при всем желании японцы по этому параметру с европейцами сравняться так и не смогли), а на эстетическую красоту (глаз, волос, лица, рук), дополняемую дилетантскими (кое-где и весьма путаными) рассуждениями о «физиологичности» устройства японского тела. Обращает на себя внимание и то, с каким упоением апеллирует автор к теории эволюции. В Японии теория эволюции (социальный дарвинизм) получила самое широкое распространение. Видимо, прежде всего потому, что в нее «вмонтирована» идея развития (возможность перехода от «варварства» к «культуре»), что вселяло надежду на изменение создавшегося положения вещей, а к этому японцы и стремились. В рассуждениях Асакуры интересно и другое. Хотя он говорит о телесной красоте всех «японцев», за «японцами» отчетливо проглядывает женский образ. Недаром и на приведенном им рисунке, призванном доказать пропорциональность японского тела, изображена именно женщина.

Идеи, высказанные Асакурой, упали в благодатную почву. Лучшие умы тогдашней Японии восприняли их всерьез, осмысление тела японца с точки зрения его эстетичности продолжалось. Теперь объектом рассмотрения стала кожа японца.В 1934 году в знаменитом эссе «Похвала тени» Танидзаки Дзюнъитиро (1886–1965) писал: «Среди отдельных индивидуумов нам попадутся и японцы, более белокожие, чем европейцы, и европейцы с более темной кожей, чем у японцев, но в характере этой белизны и черноты существует различие… [Но] в японской коже, какой бы белизной она ни отличалась, чувствуется всегда слабое присутствие тени. Не желая отставать от европейских дам, японские женщины с большим усердием покрывали густым слоем белил все обнаженные части тела – начиная от спины и кончая руками до подмышек. Тем не менее, уничтожить темный цвет, сквозящий из-под кожного покрова, им не удавалось» (Танидзаки Дзюнъитиро 1996: 62).

Таким образом, избегая понятия «желтая кожа», которое в тот расистский век имело презрительный оттенок, Танидзаки утверж-дал, что люди (расы) отличаются не по цвету кожи, а по оттенкам, образуемым сочетанием черного и белого. Он не утверждал прямо, что японская кожа красивее европейской, хотя по общей направленности эссе можно сделать и такой вывод. Однако всего через два года знаменитый поэт Хагивара Сакутаро (1886–1942) в эссе «Японская женщина» уже смело утверждал: «Главная красота японской женщины заключена в цвете кожи. Ее подтененная кожа темно-кремового цвета поистине прекрасна… Кожа европейских женщин отличается абсолютной белизной и напрочь лишена такой подтененности… Белизна белого человека – это белизна отбеленной до предела рисовой муки – сухая безвкусная белизна, недоступная ни языку, ни пальцу… Конечно, среди японских женщин есть разные, но самые красивые – обладательницы белой кожи, в которую закралась желтизна. Те же японки, у которых кожа чересчур бела, как и европейки, слишком скучны и лишены очарования… Обладательницы кремового цвета, в котором смешались белый и желтый и кожа гладка на ощупь, – вот они-то самые красивые среди японок, да и самые красивые в мире. Вот такие японки, у которых из-под пудры проглядывает желтизна, сравнения не имеют, они не монотонны в своей красоте. В последнее время европейки приметили это и стали использовать желтую пудру, но им далеко до японок… Накрашенное лицо европеек представляет собой сочетание ярко-белого и ярко-красного, это – простота, лишенная очарования. Посмотришь издалека – ярко и красиво, но это красота скучная, без вкуса и тени… В общем, красота японок подобна красоте японских цветов и трав, в ней есть глубина – тень и тонкость» (цит. по: Мадзима Аю 2004: 124).

Наблюдения самого Хагивары отличаются тонкостью и вкусом. Однако не будем забывать и о том, что они представляют собой перевернутый шовинизм белого человека. Только теперь признаком «благородного» происхождения и красоты выступает не белый, а желтый цвет. Хагивара находит, что европейки производят впечатление только на расстоянии, его же – в соответствии с традиционными японскими культурными установками – больше интересует взгляд с близкого расстояния

И не только взгляд, его интересует и осязательная составляющая красоты. Сближение с объектом наблюдения должно быть полным, и Хагивара задействует даже пищевой код восприятия – усвоение (поглощение) красоты. Обращает на себя внимание и то, что обозначенный подход не распространялся на японских мужчин. Японские мужчины избывали свой комплекс телесной неполноценности за счет японских женщин. А это означало, что комплекс полностью преодолен не был. Поведение японских военных указывало тот путь, на котором японские мужчины могли обрести уверенность в себе. Полномасштабная война в Китае началась в 1937 году, а еще через четыре года Япония объявила войну Великобритании и США.

Упорно размышляя о своем народе и его национальном характере, слишком многие японцы того времени искали не то общее, что объединяет их с другими народами и культурами. Нет, они скорее искали то, что отъединяло их от мира. Искали и находили. Среди этих находок бывали обретения истинные, бывали и откровенные подделки. Болезненное желание быть непохожими на других перевешивало все остальное. Констатируя свою непохожесть, они принимали ее за исключительность. Исключительность же принимали за превосходство. Патриотизм превращался в ксенофобию и национализм, весь мир делился на «свое» и «чужое», на «своих» и «чужих».

По моему глубокому убеждению, именно это чувство и привело Японию в 1941 году к войне с Великобританией и США, а потом и со всеми их союзниками. Решение о начале этой войны не может быть объяснено исходя из политических и экономических соображений, потому что ни одно из них не выдерживает испытания рациональной логикой. Главной причиной было желание самоутверждения – не только страны в целом, но и каждого японца в отдельности. Утвердившаяся на Западе евроцентричная картина мира, в которой японцу (как и любому «цветному») не находилось сколько-нибудь достойного положения, провоцировала его на истерические формы поведения.

Приложение
Асакура Фумио

Телесная красота японцев

Увидев длинноногого европейца, нет нужды восхищаться им и восклицать: «Как стильно!» Увидев светлые волосы и глаза европейской девушки, нет нужды завидовать ей и восклицать: «Как красиво!» Тем не менее увидев европейского мужчину или женщину, японцы слепо и привычно восхищаются ими и завидуют им, что вошло в традицию и превратилось в нелепый предрассудок. Я осуж-даю его. Если бы японцы получше узнали свое тело, они при виде европейца стали бы ощущать свое телесное превосходство. Однако японцы не понимают красоты своего тела. Прежде чем завидовать европейцам и восхищаться ими, следует разобраться со своим собственным телом.

<…>

Японцы не понимают, насколько черные глаза красивее светлых и насколько они физиологичнее. Однако если мы взглянем в путевые записки европейцев, которые посещали Японию, то увидим, что на первой же странице, рассказывающей о первом дне пребывания в Японии, все они непременно отмечают, насколько очаровательны черные, влажные и блестящие глаза японцев. Раньше они почитали за образец светлые, мутноватые и глубоко посаженные глаза. И это настолько понятно и совершенно естественно, что при виде глаз японца – блистающих и чистых, как ясное осеннее небо, – они пишут об этом на первых же страницах своих заметок.

Сам я ощущаю непередаваемое счастье от того, что мне довелось родиться обладателем черных глаз. Я никогда не считал красивыми белесоватые и бледные европейские глаза. Понятие «блес-тящие глаза» применимо только по отношению к японцам.

Если пойти дальше и от внешнего обратиться к физиологии, то при тщательном анализе выяснится, что и здесь мы найдем немало подтверждений того, что японцам есть чем гордиться. Цвет имеет прямое отношение к свету в его понимании физикой. Известно, что черный цвет обладает наилучшими светопоглощающими свойствами, а чем дальше от черного и ближе к белому, тем эта способность становится меньше. Благодаря тому, что черный зрачок вбирает в себя максимальное количество света, исходящего от объекта, острота зрения увеличивается, а сами глаза меньше устают. Поскольку светлый зрачок поглощает значительно меньше света, то и его отражательная способность увеличивается. Вследствие этого световое излучение объекта в значительной степени отражается, а это приводит к худшему зрительному восприятию и большему утомлению глаз.

Посмотрите на европейца, который идет по освещенной солнцем улице, – от яркого света он вынужден щуриться. Из-за того, что его зрачки отражают свет, он не в состоянии ясно видеть, что происходит вокруг. То есть при более ярком освещении европеец не может открыть свои глаза шире.

Значение имеют не только черные зрачки сами по себе. В сочетании с черными ресницами и бровями они создают ощущение гармонии и уравновешенной красоты, что опосредованным образом также повышает остроту зрения – за счет упорядочивания и концентрирования беспорядочной игры света. С этой точки зрения роль черных ресниц и бровей в качестве защиты зрачка также велика.

Между глазом и бровями существует известное расстояние, которое позволяет глазу двигаться свободно и беспрепятственно. У японцев между глазом и бровью имеется толстая жировая прослойка. За счет нее сокращение глазных мускулов происходит мягко и скоро. Глаза у японцев работают очень хорошо и быстро, что находит свое объяснение в вышеперечисленных особенностях физиологии.

Кроме того, длинный разрез глаз японца позволяет увеличить угол зрения. Если у европейцев он составляет 167 градусов, то японцы способны ясно видеть предметы по дуге в 180 градусов.

Я проанализировал только один орган – глаз. Но и в нем удалось найти столько прекрасного…
Считается, что черные пышные волосы, которые ниспадают, подобно веткам ивы, являются символом крепкого здоровья. И здесь никто не может сравниться с японцами по красоте волос, которыми мы должны гордиться. Сами европейцы говорят, что волосы у японцев неподражаемы, они восхищаются ими и возносят им хвалы. Те же японки, которые природную красоту своих волос уродуют завивкой и превращают их в какое-то птичье гнездышко, воображая себя при этом западными красавицами, – эти женщины поражены «болезнью западничества». Они сами отказываются от собственной красоты, восхищаются непонятно чем и заслуживают звания недоумков.
«Тело у японцев некрасивое. Ноги у них, во-первых, короткие, во-вторых, кривые, что очень неприглядно». Подобные слова можно часто слышать от самих японцев. Каждый раз, когда я слышу подобное дилетантское и поверхностное суждение, мой злобный взгляд выдает мое отношение к таким людям. Разве можно с помощью такого примитивного критерия определить красоту или безобразность? Эти безответственность и слепота свидетельствуют о том, что японский строй мыслей подвергся вестернизации, что в основу любого суждения – будь то одежда, еда или жилище – положены западные критерии.

Если носить европейскую одежду, то тогда покажется, что ноги у японцев по отношению к туловищу коротки и все тело лишено соразмерности. И тогда любое движение будет выглядеть каким-то ущербным. Станешь танцевать европейский танец – все телесные недостатки станут тут же видны. Однако это совершенно естественно. И одежда европейцев, и их танцы сработаны, придуманы и гармонизированы в расчете на их тело.

Представим себе европейца, обрядившегося в японскую одежду, – зрелище выйдет престранное. Европеец в ней будет выглядеть нелепо, он не будет смотреться естественно в одежде, скроенной под японца. И пусть этот европеец станет танцевать не свой танец, а японский. И куда тогда подеваются изящные, прелестные и полные очарования движения, присущие японскому танцу? Европе- ец будет выглядеть еще смешнее, чем японец, танцующий по-европейски.

Разумеется, и в европейцах есть своя особая красота, но и в японцах можно увидеть свою красоту, которая ни в чем не уступает европейской. Нет нужды проклинать японца только за то, что его тело не подходит для европейских танцев. У японцев есть свои прекрасные танцы, которые были придуманы в расчете на их тело.

Для тех разочарованных японцев, которые считают свое тело некрасивым из-за коротких ног, представлю результаты недавних исследований.

Если мы посмотрим на обнаженное тело, то нельзя сказать, что оно является некрасивым только потому, что у него длинное туловище и короткие ноги. Если мы примем за главный критерий красоты длинные ноги и длинные руки, то тогда определенное соотношение длины ног и рук и должно представить нам образец идеальной красоты. Однако красоту человеческого тела определяет не только длина ног и рук. На самом деле красоту человеческого тела можно выявить только при условии, что мы примем за критерий красоты гармонию всего тела, его пропорциональность. Исследования в этом отношении проводились еще со времен древнего Египта. На Востоке тоже имеются сочинения по буддийской иконографии. Повсюду в мире философы, художники, анатомы, астрологи и другие ученые специалисты занимались изучением этого вопроса, и они сделали немало открытий. В особенности много таких исследований стало появляться в эпоху Ренессанса. Критерий красоты искали в математических закономерностях, в анатомическом строении, т. е. вводился геометрический фактор. Такой критерий искали и в музыкальной гармонии, находили и соответствия между человеческим телом и созвездиями. Словом, интерес к телесному был большой, всех теорий и не перечислить.

В последнее время большой интерес вызывают геометрические исследования пропорции тела. В частности, имеется теория, согласно которой за единицу измерения берется четверть длины позвоночного столба. Десять с половиной таких единиц соответствуют росту человека. Это соотношение приблизительно совпадает с анатомической теорией, согласно которой рост человека составляет семь с половиной длин головы. Таким образом, статистические данные и анатомическая теория дают одни и те же результаты. Т. е. следует считать в общем и целом общепризнанными данные о том, что для взрослых мужчин и женщин соотношение длины головы к росту составляет 1:7,5.

Соотношение 1:10,5 соответствует росту европейца. Что до японцев, то здесь нет необходимости применять какие-то дробные числа, а следует взять за стандарт соотношение 1:10.

Если принять эту единицу за стандарт и произвести тщательные измерения, то тогда получится, что ширина головы в висках и расстояние от кончика носа до макушки головы составляют единицу, а ширина плеч – две единицы. Длина грудины составит единицу, длина плечевого сустава – полторы, а длина лучевой кости вместе с ладонью – две с половиной. Получается, что длина верхних конечностей составляет четыре единицы, расстояние от пупка до лобка – одну, расстояние между шейками бедер – единицу, длина берцовой кости – 2,5, длина голени – 2,5. Так мы можем представить тело в числовых пропорциях. Если мы подойдем с таким же стандартом к телу европейца, то не обнаружим таких же четких и ясных соотношений…

Таким образом, получается, что тело японцев по своему строению очень естественно и архитектурно. В нем присутствует гармония и красота пропорций. И с точки зрения строения тела японцы далеко опередили европейцев на пути эволюции, их тело являет собой свидетельство более высокой культуры, в нем обнаруживается идеальная пропорциональность.

Кроме того, в теле японца имеется множество других проявлений эстетического. Дело не в том, коротки ноги или длинны, кривые они или нет, а в том, что они должны способствовать поддержанию тела в вертикальном положении. Скульпторы и художники используют в своих произведениях сидячие и лежачие позы, композиция которых может быть весьма разнообразна. У европейцев длинные ноги, но эта длина вовсе не должна служить основанием для гордости. С физиологической точки зрения исконное предназначение ног состоит в том, чтобы поддерживать тело и успешно перемещать его. Короткие ноги прекрасно удовлетворяют этому требованию. Так что и физиология свидетельствует в пользу того, что ноги японцев полностью выполняют свое предназначение. И разве не эти короткие и сильные ноги принесли нам неслыханные победы в японо-китайской и японо-русской войнах?

Лицевые мускулы японцев отличаются мягкостью, и потому их движения естественны, пластичны и совершенны. Поэтому с точки зрения скульптора они обладают мягкой объемной эстетичностью. По всей вероятности, только японцы обладают таким лицом, динамику которого можно изобразить с помощью нежных и пластичных линий. Улыбающееся лицо японца имеет в особенности очаровательную и уникальную составляющую. Отсутствие белого цвета кожи не мешает мягкому мускульному очарованию, с которым не могут сравниться европейцы.
Полагаю, что перечисленное позволяет говорить об изысканной и элегантной красоте японцев. Некоторые утверждают, что среди японцев мало красавиц, но разве среди европейских женщин найдется хоть одна, которая могла бы похвастаться такой строгой и одновременно светлой и изысканной красотой? Я полагаю, что японские женщины – самые красивые в мире.

Поговорим о руках японцев. С давних времен японцы славились красотой своих рук. Руки, изображавшиеся насыщенным розовым цветом с помощью тонких пластичных линий, – это не просто внешнее проявление красоты. Эти прекрасные руки чрезвычайно искусны, что составляет еще один предмет для гордости. Быстрые и точные движения пальцев свидетельствуют о прекрасно развитом осязании. Нельзя сказать, что осязание у японцев было столь развито с самого начала. Нет, все пять органов чувств развились постепенно и до такой степени, что можно утверждать: в своем культурном и эволюционном развитии японцы намного опередили европейцев.
Один иностранец сказал: «Для того, чтобы сравняться с японцами в точности работы пальцев, мы должны пройти долгий эволюционный путь». И действительно, с точки зрения европейцев, пальцы японцев отличаются чрезвычайной чувствительностью.
Что до тонкости японской музыки, то иная музыка покажется звериным ревом, что свидетельствует: и в этом отношении мы эволюционно превосходим других.

Основатель эволюционной теории Дарвин доказал, что строением лица, мимикой, волосяным покровом, структурой кожи европейцы стоят к приматам ближе, чем люди Востока. А значит, и в этом отношении мы, восточные люди, прошли больший эволюционный и культурный путь.
Я счастлив и благодарен судьбе за то, что мне довелось родиться не просто восточным человеком, а именно японцем. Разумеется, я не отрицаю того, что и у европейцев есть своя красота. Полагаю, что у европейской расы есть то специфическое, чем можно гордиться, есть у них и много красивого. И тем не менее нельзя забывать, что у японцев красивого еще больше, и нет никакой нужды никчемно завидовать европейцам. Следует выявлять красоту в нашем теле и провозглашать хвалу японской красоте.