PDA

Просмотр полной версии : Георгий БАТУХТИН: Геополитика по-русски: как это было — 4 (Заключение)



kamerad
22.08.2013, 18:02
Оригинал взят у http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=17080?v=107.2 (http://artemov-igor.livejournal.com/profile)artemov_igor (http://artemov-igor.livejournal.com/) в Георгий БАТУХТИН: Геополитика по-русски: как это было — 4 (Заключение) (http://artemov-igor.livejournal.com/205878.html)В завершении хотелось бы рассказать о «шведском направлении» внешнеполитического курса князя Потемкина и, в качестве бонуса, правдивую историю пресловутых «потемкинских деревень». Еще раз напомню основной источник — книга О.Е. Елисеевой «Геополитические проекты Г.А. Потемкина».

«Враг пострашнее Фридриха Прусского»
Швеция, как и Польша, была давним противником России (еще с домонгольских времен). Когда в ходе очередной русско-турецкой войны (1787-1791 гг.) в Европе сформировалась антирусская коалиция, неудивительно, что одним из главных ее вдохновителей оказался шведский король Густав III (1746-1792). Король был довольно противоречивой натурой (не зря его прозвали «просвещенным деспотом»): являясь ярым поклонником Вольтера и Дидро, он после вступления на престол, жесткими мерами стал укреплять абсолютную власть монарха, в полном противоречии с трудами любимых авторов. Он заставил парламент принять новую конституцию, по которой этот орган превращался в декоративный и одновременно – законодательно закреплял свободы слова и вероисповедания. А параллельно с королевским титулом гордо носил звание «главы масонства шведского устава». И он же, первым из европейских монархов начал вести борьбу против якобинцев, склоняя к этому и иные династии Европы.
Вот в чем он был последователен, так это в отношении к Российской империи. «Вдохновляясь воинской славой своих знаменитых предков — Карла XII и Фридриха II — Густав мечтал о восстановлении прежнего могущества Швеции, забывая при этом, что оба его кумира потерпели поражение именно от России», — пишет Елисеева. Во время предыдущей войны с турками и Пугачевщины, Густав не решился объявить войну могущественному соседу, поскольку не завершил еще процесс укрепления собственной власти. Но к 1787 году он уже чувствовал себя вполне готовым к войне.
читайте материалы на сайте РОНС (http://ronsslav.com/)

( Collapse (http://ru-nsn.livejournal.com/3337082.html#cutid1) )Война требует денег. И Густав отправился в Берлин и Амстердам за займами и субсидиями. Поездка была успешной.
Екатерина отреагировала усилением гарнизонов на границе с Швецией. Но для более масштабных мер не хватало средств, все ресурсы прежде шли не на потенциальный, а на реальный театр боевых действий (на юг). Там же, на юге, в действующей армии находился и Потемкин. Но Екатерина предпочла обсудить шведский вопрос именно с ним, а не с его оппонентами, прочно «окопавшимися» в Петербурге. «Когда все идет хорошо, мое влияние ничтожно, — не без иронии говорил Григорий Александрович в 1781 г. английскому послу Гаррису, — но когда у императрицы бывают неприятности, она нуждается во мне. В такие моменты мое влияние усиливается более, чем когда-либо».
Потемкин в несколько дней подготовил план мер по противодействию шведам и направил его обратно в Петербург (документ назывался «Записка о мерах осторожности, со стороны Шведской полагаемых»). Часть российского флота, по предложению светлейшего князя, под видом обучения команды, должна была крейсировать между Ботническим и Финским заливами, а также вдоль эстляндского побережья. Требовалось укрепить Кронштадт и Ревель, в случае необходимости – привлечь корабли единственного европейского союзника – Дании. Перечислялись губернии, в которых лучше набирать рекрутов. И параллельно – вести активную работу при шведском дворе, убеждая, что Россия никаких приготовлений к войне с ними не ведет.
Таким образом, Потемкин предлагал императрице целую совокупность военных и политических мер, способных, по его мнению, удержать агрессию Швеции. Григорий Александрович осознавал, что открытие «второго фронта» станет тяжелым испытанием для России и поэтому просил Екатерину использовать все возможные дипломатические средства, чтоб предотвратить начало войны на Балтике, отмечает Елисеева.
И все же обстановка продолжала накаляться. 16 июня 1788 года императрица пишет в своем дневнике: «Слухи о шведском вооружении и о намерении шведского короля нам объявить войну ежедневно и ежечасно умножаются; он в Финляндию перевел и переводит полки, флот его уже из Карлскрона выехал, и его самого ожидают в Финляндии на сих днях». К тому времени в Петербурге как раз сформировали эскадру для отправки Потемкину (чтобы восполнить ущерб, нанесенный черноморскому флоту). Но, понимая, что корабли сейчас нужны и на Балтике, Потемкин пишет императрице, что обойдется без подкрепления. И тут же подтверждает свои слова делом – разгромив турецкий флот на Лимане.
Тем временем, у Густава тоже возникла проблема: по шведским законам король имел право без согласия парламента вести только оборонительную войну, для этого нужно было, чтобы первый выстрел прозвучал с русской стороны. Густав III инсценировал несколько провокаций на границе, но они лишь ударили по его репутации в глазах собственных подданных.
Вот как описано происходящее в книге Елисеевой: «Отряд шведских кавалеристов, по приказу монарха, переодели «русскими казаками» и велели напасть на маленькую деревушку в Финляндии. Умопомрачительные наряды, сшитые для драматического спектакля и отражавшие представления шведских театральных портных о русском национальном костюме, полностью дезавуировали мнимых казаков даже в глазах финских приграничных крестьян, иногда видевших маневры русских войск».
Екатерина не поддалась на подобные провокации и законного повода Густав так и не получил. Тем не менее, 1 июля, без объявления войны, шведы вручили нашему послу ноту своего короля. Тот требовал уступить Швеции все земли в Финляндии и Карелии, находившиеся под русским управлением, а Турции – Крым. После чего, разоружить свой флот, отойти от границ и ждать пока Швеция не заключит для России мир с турками. И содержание, и форма подачи ноты были оскорбительными по дипломатическим меркам того времени. Екатерина отметила, что хотя Густав и пишет так, будто его армия уже заняла Петербург и Москву, то и в том случае ему предстояло бы узнать, что такое гнев русской императрицы и ее храброго народа. Сам же Густав уже рассуждал о том, как сломает статую Петра Великого в Петербурге и принудит Екатерину к миру на его условиях. Бахвальство шведского короля основывалось на уверенности в «крайней слабости» Российской империи. Легенда о т.н. «потемкинских деревнях» уже начала свое путешествие по Европе и сыграла со шведским монархом злую шутку. Густава можно назвать одной из ее первых политических жертв. Впрочем, к деревням мы еще вернемся. Пока же речь о Швеции.
Грезы шведского короля
Воевать с «вконец разоренной страной», где к тому же государыня полностью погружена в волшебный самообман, представлялось делом легким и сулящим блистательную славу. Однако на деле все пошло не так гладко. Шведы не смогли взять крепость Нейшлот (первый объект их атаки), а 6 июля произошла битва при Гохланде, в которой русская эскадра под командованием адмирала Грейга разгромила шведский флот. Правда, Густав, для поднятия боевого духа населения, приказал говорить, что победили шведы и даже закатил праздник в Стокгольме. Так, впервые в своей истории, шведы, сами того не зная, праздновали победу над своим собственным флотом (видимо, байка о «потемкинских деревнях» стала для шведского короля примером).
Но сама Екатерина в те дни пребывала в подавленном настроении – сказывалось давление партии Воронцова-Завадовского, уверявших, что воевать с Швецией невозможно, когда основные силы сосредоточены на юге. Да еще и вызывал сомнения командир Копенгагенской эскадры русского флота контр-адмирал Повалишин. Как и ряд других офицеров Балтийского флота, он принадлежал к шведской масонской системе строгого подчинения, во главе которой стоял брат Густава Карл. И шведы рассчитывали теперь, как минимум, на бездействие «русских братьев», которые уже получили соответствующий приказ от своего «магистра». Однако те неожиданно продемонстрировали «шведским братьям» всю загадочность русской души. Тайное собрание масонов с эскадр Балтийского флота постановило больше не считать герцога Зюдерманландского главой капитула, поскольку он первым поднял меч на своих же «братьев». Нравственные проблемы оказались решены, а руки для защиты отечества развязаны (об этом подробнее рассказано в книге Т.О. Соколовской «Капитул Феникса»).
Да и в самой шведской армии мало кто разделял иллюзии короля о «слабости России» (особенно после первых боев).
Понимая, что дело пахнет разгромом со всеми вытекающими последствиями, офицеры Густава взбунтовались, составив конфедерацию в деревне Аньяла, требовавшую созыва Сейма, к ним присоединил свой голос парламент. Конфедераты обратились к Екатерине с просьбой о мире. А Густав, опасаясь покушения, стал готовиться бежать… в Петербург, искать у врагов защиты от своих же подданных. Ну, очень противоречивой личностью был шведский король… Тут же с предложением посредничества в переговорах с Швецией выступило сразу несколько европейских держав. А Потемкин шлет Екатерине свое видение позиции России на этих переговорах: «Когда они потребуют Вашей помощи о низложении настоящего самодержавства, то Вы, объявя, что до сих пор терпели перемену правления… по причине, что нация не протестовала. Будучи теперь призываема на помощь, не можете отказать по своим к ней обязательствам — вот король останется один как кукиш».
Шведские проекты светлейшего: предвидение и блеф
А следом князь Потемкин предложил план смены династии на шведском престоле. Потемкин осознавал, что кризис в шведском обществе вызван не столько войной, сколько нарушением конституции, поэтому волнения останутся, пока существовала их основная причина — абсолютная королевская власть. Князь оказался прав: с разной степенью остроты — то почти затухая, то вспыхивая опять — недовольство в Швеции продолжалось еще два десятилетия. Пока при поддержке России на шведский престол не взошел под именем Карла-Юхана XIV наполеоновский маршал Бернадот. Как и во многих других вопросах, Потемкин опять опередил свое время, предлагая посадить на стокгольмский трон внука императрицы – Константина Павловича (чей дед – Петр III до приезда в Россию считался наследником шведского престола). Екатерина отказалась поддержать его идею и ее реализовал другой ее внук – Александр I, правда уже и с другим претендентом на роль монарха.
Тем временем, Екатерине представили еще два проекта, касающихся переговоров с шведами. В обоих шла речь об отделении от нее Финляндии и переходе ее под российский контроль. Императрица передала оба проекта на ознакомление Потемкину.
Князь выразил сомнения на счет размеров финской благодарности и чисто военной исполнимости проекта в зимнее время.
Он считал, что отделять Финляндию имеет смысл только при условии ее перехода под полный протекторат Российской империи. Причем, действовать предлагал так же, как и с Крымом: всю подготовку вести в полной тайне, чтобы поставить европейские державы перед свершившимся фактом. Предупреждал Потемкин и о том, что население страны, узнав о возможных территориальных потерях, поддержит Густава. Так и произошло, к тому же король Швеции получил новый «транш» от европейских союзников и на Балтике возобновились боевые действия.
А в августе 1790 года Швеция и Россия заключили, наконец, мир. Причем, безо всяких посредников. Отношения, все же, оставались натянутыми. И в 1791 году Швеция едва не выступила в союзе с Англией против России вновь. Но Потемкину удалось закрутить дипломатическую игру, удержавшую Густава от войны. А без шведов, не захотела воевать и Англия. В обмен шведы стали требовать территориальных уступок в Финляндии. Но тут князь Потемкин их просто, говоря современным языком, «развел». Он пригласил шведского посла и изложил тому совершенно фантастический проект относительно судьбы Финляндии. «Серьезность, с которой говорил князь, не вызывала сомнения. Потрясенный министр сообщил в Стокгольм подробности грандиозных планов соправителя императрицы: все жители края должны быть перевезены в области за Петербургом; Финляндия — жалкая страна и будет превращена в пустыню, чтоб не вызывать проблем с установлением границы… Словом, шведскому кабинету дали почувствовать, что еще немного упрямства, и в Финляндии может завариться такая бурная каша, которая вообще отодвинет вопрос о границе на неопределенный срок», — пишет Елисеева. Правда, окончательный мирный договор между Россией и Швецией был заключен только в октябре 1791 года, после смерти Потемкина. Хотя, надо признать, во многом это была его заслуга.
История одного мифа
Ну и напоследок – немного о «потемкинских деревнях».
Сначала – вкратце о самих деревнях. По легенде, потёмкинские деревни — это бутафорские деревни, которые якобы были выстроены по указанию князя Потёмкина вдоль маршрута Екатерины II во время её поездки в 1787 году в северное Причерноморье — Новороссию и Тавриду, которые были отвоёваны у Османской империи (см. Путешествие Екатерины II в Крым).
Эта история зародилась еще при жизни светлейшего. Одним из ее первых распространителей был князь М. Щербатов – известный право-консервативными взглядами и острой критикой правительства Екатерины, в котором ему не нашлось места.
Причем, чем ближе к трону был вельможа – тем больше ему доставалось от Щербатова. Естественно, что Потемкин оказался в числе лидеров. Особенно доставалось политике Потемкина на юге страны – средства, ушедшие на освоение Причерноморья и строительство Черноморского флота, Щербатов считал «выброшенными на ветер». «Приобрели, или лучше сказать, похитили Крым, страну, по разности своего климата служащею гробницею россиянам», — писал князь, не подозревая, что «гробница» через несколько десятилетий станет здравицей. Впрочем, в условиях начавшейся новой войны с турками, выступления Щербатова были уже не брюзжанием недальновидного аристократа, а подрывом авторитета командующего русской армией. Не удивительно, что Щербатов приложил массу усилий для распространения истории про фальшивые деревни.
Интересно, что русские консерваторы XIX века (Данилевский, Леонтьев, Розанов) хоть и являлись продолжателями щербатовской традиции, эпоху Екатерины и личность Потемкина напротив оценивали очень положительно. Сказывалась, видимо, историческая дистанция и отсутствие личных обид…
Дорогу в Европу и историческую литературу «деревням» открыл еще один недоброжелатель светлейшего саксонский дипломат Г. Гельбиг, работавший в России секретарем посольства в 1787-1796 гг. Фактически выполняя роль резидента, Гельбиг активно собирал в России информацию о жизни императрицы и двора, пользовался разного рода слухами и сплетнями.
«Гельбиг объявляет несостоятельными все военно-административные и экономические мероприятия Потемкина в Северном Причерноморье. — пишет Елисеева. — Саму идею освоения южных степей он пытается представить, как нелепую и вредную авантюру… Изображение всего, что было построено на юге страны в виде бутафории — пресловутых «потемкинских деревень» преследовало… задачу предотвратить переселение в Россию новых колонистов». «Русская тема» стала для Гельвига источником стабильного дохода: в 1806-1810 гг. он издает серию памфлетов, где старается максимально очернить императрицу Екатерину и ее окружение. Было в этой «войне» с умершими уже людьми что-то нездоровое…
Так миф был впервые перенесен на бумагу и, несмотря на то, что его еще в XIX веке опровергли историки, зажил уверенной самостоятельной жизнью. Уже в 30-х гг. XIX в., благодаря покровительству наместника М.С.Воронцова, в Крыму и Северном Причерноморье местными учеными-краеведами были опубликованы материалы об освоении Новороссийекого края. В статьях и книгах Скальковского, Щебальского и других приводилась масса фактов, статистических данных, ссылок на документы. С того времени надолго в среде историков говорить всерьез о «потемкинских деревнях» считалось неприличным. Затем в оборот ввели еще немало документов (включая переписку с Екатериной), появилась академическая монография о Потемкине профессора Брикнера. Казалось, вопрос закрыт.
Вновь «открыл» этот миф для российского читателя в начале ХХ века польский популяризатор истории Ксаверий Валишевский. Вообще-то писал он не для России, а для западноевропейской публики. И потому, не стесняясь, наполнял свои работы многими устаревшими анекдотами. Так туда попали гельвиговские истории о «потемкинских деревнях». А после отмены цензуры в 1907 году уже книжки Валишевского стали доступны отечественной интеллигенции, среди которой и тогда было немало желающих почитать о «русском варварстве» и «ничтожности» наших исторических деятелей. «Он не государственный муж, — писал Валишевский о светлейшем князе, — С точки зрения внешней политики Потемкин, главным образом, был фокусником… Хотя он и не учился дипломатии в западной школе, однако его дипломатия, не смотря на кажущуюся неудовлетворительность чисто азиатских приемов — была дипломатией первоклассной… Внутри империи в роли администратора Потемкин являлся ловким декоратором, уже тогда оправдывая суждение о показной стороне в современной России».
Не удивительно, что у русофоба Валишевского нашлись продолжатели в советской исторической науке (задачей которой долгое время было показать ничтожность дореволюционного тысячелетия России в сравнении с «большевистским раем»). Был в их числе и Яков Лазаревич Барсков, видевший в Потемкине «сатрапа самодержавия» и «авантюриста мирового пошиба»… Неудивительно, что именно в советское время выражение «потемкинские деревни» становится нарицательным. Зато воинские победы, а главное – внешнеполитические достижения князя Таврического уходят в тень, о них знает и теперь не самый широкий круг специалистов.
Справедливости ради отмечу, что после 1950-х годов появились и серьезные научные публикации о деятельности Потемкина. Например фундаментальная монография Елены Дружининой «Северное Причерноморье в 1775-1800 годах». Но в 1980 году выходит статья некой Нины Молевой, которая находит «доказательство» существования «потемкинских деревень» в поездке в Крым молодых живописцев в 1787 году. Конечно же их направили, чтобы рисовать фасады фальшивым домам, делает «убийственный вывод» советская архивистка. Вот только подкрепить его она ничем более, кроме своей убежденности не смогла. Как не смогли привести никаких документальных доказательств и ее последователи (а были и такие). Так что «деревни» так и остались неподтвержденным мифом. В отличие от реальных памятников геополитики светлейшего князя: взятого Очакова, присоединенного Крыма, многочисленных документов, трактатов, договоров… И это — лучший ответ всем злопыхателям и критикам.

http://ru-nsn.livejournal.com/3337082.html